Чтение онлайн

Сводя воедино столь противоречивые наставления, традиция, взявшая верх в славянском церковном праве, основывалась на дифференциации между требованиями к монахам и монахиням «малого обета» и теми, что предъявлялись к монахам и монахиням «великого обета», то есть схимникам и схимницам. Схима, то есть обет полной аскезы, принималась лишь наиболее благочестивыми из числа принявших монашество либо на смертном одре. Сексуальное прегрешение, совершенное монахом «малого обета», заслуживало лишь обычной епитимьи за блуд, то есть семилетней. Схимник же, совершивший то же прегрешение, считался более виновным, и ему полагалась пятнадцатилетняя епитимья как за прелюбодейство223. Однако в развитие положений, разработанных святым Иоанном Постником, у ряда славянских компиляторов епитимья снижена до пяти лет для схимников и двух лет для прочих монахов либо соответственно до семи и трех лет224.

Епитимьи для монахинь, нарушивших обет безбрачия, отличались от установленных для монахов. Схимнице-«прелюбодейке» полагалась двенадцатилетняя епитимья, а не пятнадцатилетняя, как схимнику-мужчине. Для монахини же «малого обета», согласно одной из традиций, рекомендовалась девятилетняя епитимья, значительно более продолжительная, чем для монаха-мужчины225. По другим уставам, особенно распространенным на Руси, на монахинь и монахов налагались одинаковые епитимьи — от двух до семи лет226.

Наихудшей формой блуда для монахини считалось сношение с монахом. Поскольку монахи и монахини являлись «братьями и сестрами во Христе», сексуальное сношение между ними представляло собой кровосмесительство. Соответственно применялись гораздо более жесткие меры воздействия. Обычной епитимьей являлся двенадцатилетний сухой пост, сопровождавшийся 150 земными поклонами в день, а также запретом на пребывание внутри церкви на протяжении всего этого периода?27. Согласно одной из рукописных традиций, если женщина была схимницей, на нее налагалась двенадцатилетняя епитимья; если же нарушительницей была монахиня «малого обета», епитимья была девятилетней228.

Поскольку «черные» священники пользовались двойным уважением и как монахи, и как носители сана, их сексуальные прегрешения воспринимались как особо серьезные. Правила, основывавшиеся на традиции, шедшей от святого Иоанна Постника, рекомендовали для таких случаев трехлетнюю епитимью с лишением сана229. Священник-монах, совершивший кровосмесительство, низводился до уровня простого монаха и подвергался пятнадцатилетней епитимье; максимальным епитимийным сроком для «белого» священника был десятилетний230. А если партнером «черного» священника была монахиня, то он постился столько же, сколько и обычный монах, но число ежедневных земных поклонов существенным образом увеличивалось, меняясь от пятисот до совершенно невозможных двадцати тысяч231.

Официально нормы церковного права не делали различия между случайной связью с участием монаха или монахини и незаконным браком232. В обоих случаях нарушитель подвергался семилетней епитимье. И только схимнику полагалась пятнадцатилетняя епитимья (на хлебе и воде)233. Немного более легкая, всего лишь пятилетняя, епитимья полагалась в тех случаях, когда монах, будучи в плену у неверных и подчиняясь силе, вынужденно нарушал обет безбрачия и воздержания в еде и питье?34.

Монахи и монахини, решившие, что они более не в состоянии соблюдать монастырское безбрачие, не обладали возможностью вернуться «в мир» и пожениться. Жалованные грамоты, дарованные Русской Церкви, устанавливали, что мужчины и женщины, презревшие монашеские обеты, продолжали законным порядком пребывать под церковной юрисдикцией235. Согласно правилам святого Василия, объявлялось, что вышеупомянутый супружеский союз «должно считать не браком, но блудом». Согласно одной из версий церковноправового устава, на монаха или монахиню, вернувшихся к религиозной жизни после незаконного брака, налагалась всего лишь семилетняя епитимья, зато пятнадцатилетний срок применялся в тех случаях, когда бывшие монахи или монахини, даже покаявшись, оставались при своих супругах236. Такого рода норма позволяла «де-факто» расстаться с монашеской жизнью, но зато продолжительность епитимьи имела целью предупредить подобные поступки. Чаще применялась другая норма, требовавшая, чтобы бывшие монахи и монахини обязательно отказывались от пребывания в незаконном браке и возвращались в монастырь. После покаяния на нарушителей накладывалась пятнадцатилетняя епитимья как на прелюбодеев. Если же эти люди продолжали жить во грехе вплоть до самой смерти, то им отказывалось в христианском погребении237. Правило Никифора Константинопольского, включавшееся в отдельные варианты синтагмы, было еще жестче: по нему монах, покинувший монастырь и затем женившийся, предавался анафеме и принуждался, если надо, силой, вернуться к монашеской жизни238. Устав Стефана Душана содержал норму, обеспечивавшую применение этого правила: монах, презревший божественное призвание, заключался в темницу и содержался там до тех пор, пока не соглашался вернуться в монастырь. «Белградская кормчая» демонстрировала, что славяне предпочитали более строгую интерпретацию: ее писец поначалу назвал брак монахини «блудом», а затем зачеркнул это слово и заменил его «любодеянием»239.

Принятие монашеских обетов на смертном одре усложняло применение правил, регулирующих сексуальное поведение монахов и монахинь. В православном мире такого рода обычай был широко распространен в значительной степени из-за слепой веры в то, что будто бы люди, вступая в монашескую жизнь и принимая новое имя, сбрасывают с себя все свои прежние грехи240. Бывало, что мужчины и женщины принимали схиму, полагая, что находятся на пороге смерти, а затем выздоравливали. Церковь рассматривала монашеский обет как необратимый, особенно когда схимнику, казалось бы, даровалось чудесное исцеление. Однако схимник, вернув себе здоровье и силы, мог не пожелать или не вытерпеть следования обету, принятому на себя в миг физической или эмоциональной слабости. Возможно, именно эту группу людей имел в виду безымянный составитель русской «Ефремовской кормчей», когда рекомендовал проявлять сострадание к девицам, нарушившим обет целомудрия. К таким молодым женщинам следует относиться с мягкостью, писал он, и налагать на них епитимью продолжительностью всего в один год, как за второй брак. С гораздо меньшей симпатией он относился ко вдовам, нарушившим обещания не выходить вторично замуж, которые были даны с целью утвердиться в наследственных правах241. В пятнадцатом веке русский митрополит Фотий рассмотрел подобное дело: один дьякон женился на схимнице. Этот союз нарушал по меньшей мере два правила: монахине не разрешалось выходить замуж, а сам Фотий возражал против заключения браков после рукоположения. Однако, несмотря на свою обычную жесткость, Фотий не потребовал, чтобы эта пара рассталась, хотя и наложил на супругов суровую епитимью242. Московский собор 1667 года попытался приостановить практику принятия монашеских обетов в преддверии смерти. Синод запретил молодым супругам принимать монашеские обеты даже в случае болезни без согласия другого супруга и родителей. Лишь пожилым людям, а также одиноким и бездетным разрешалось, когда они заболевали, брать на себя монашеский обет243.

Церковное право рекомендовало и иное отношение к покаянным постам, земным поклонам и недопущению к причастию, в зависимости от обстоятельств. Если источник искушения для согрешившего монаха находился где-то поблизости, настоятелю рекомендовалось отправить грешника в отдаленный монастырь с сопроводительным письмом, где рассказывалось о происшедшем244. До нас дошел документ такого рода, составленный на Руси в семнадцатом веке. Патриарх Филарет уведомлял настоятеля уединенного Никольского монастыря в Карелии, что к нему направляется монах Нафанаил. Нафанаил был уличен в блуде. Патриарх приказал настоятелю проследить за тем, чтобы провинившийся монах никогда не покидал монастыря и чтобы ему не было позволено напиваться. К причастию этот монах мог быть допущен только перед смертью, хотя во всех прочих случаях он имел право общаться с остальными монахами. Филарет также потребовал от настоятеля направить через год отчет о поведении Нафанаила245.

В славянские уставы часто включались специальные положения, касавшиеся мирян, имевших недозволенные сексуальные отношения с церковнослужителями. Правда, составители уста-bob не всегда настаивали на увеличении епитимьи в случае, если один из партнеров принадлежал к клиру. В одном из уставов рекомендовалась необычно строгая епитимья в виде пятилетнего поста для женщины из числа мирян, имевшей сексуальные отношения с монахом. Основанием, по-видимому, было то, что нарушение благочестивой жизни Божьего человека являлось особо серьезным нарушением. Другой устав, однако, предусматривал необычайно легкую, всего лишь годичную, епитимью, возможно, исходя из понимания того, что женщина могла уступить монаху под давлением его авторитета246. Мирянин, переспавший с монахиней «великого» или «малого» обета, мог подвергнуться как легкой, двухлетней, епитимье, так и строгой, пятнадцатилетней247. Для мирянина являлось грехом, влекшим за собой семнадцатидневную епитимью, даже похотливо мыслить относительно монахини248. Огромное разнообразие епитимийных правил при полном отсутствии признанной рукописной традиции указывает нам на явную пристрастность писцов при отборе норм. Писцы, похоже, сходились на том, что сексуальное сношение с монахиней составляло особую категорию греха, но разнились в своей оценке ее относительной серьезности. Высокий штраф в размере сорока гривен, установленный Уставом Ярослава, помещал это прегрешение в ту же категорию, что и кровосмесительство в рамках нуклеарной семьи или изнасилование женщины знатного рода249.

Контакты между монахами и женщинами не поощрялись даже тогда, когда не было никаких сексуальных отношений. Монахам запрещалось целовать женщин, включая собственных матерей. Принять в объятия женщину или мальчика означало, согласно одной из традиций, подвергнуться в наказание сорокадневной епитимье или, согласно другой традиции, отбить 600 земных поклонов250. Несколько менее серьезным считался поцелуй монахом своей матери; епитимья сокращалась до 300 земных поклонов251. Иная традиция монастырских правил устанавливала, что для монаха гораздо более серьезным прегрешением является поцеловать женщину, а не мальчика, в особенности если монах при этом «находился в состоянии искушения», что, вероятно, означало наличие эрекции252.

В равной степени монаху воспрещалось сидеть на коленях у женщины (в том числе у собственной матери); епитимья заключалась в сорокадневном недопущении к причастию и исключении из общества других монахов во время трапезы253. Отправиться куда бы то ни было с женщиной также являлось для монаха нарушением монастырских правил, хотя епитимья налагалась легкая и состояла всего лишь из ста земных поклонов254. Беседа с женщиной каралась в двадцать пять земных поклонов255. Монах, появлявшийся на пиру в обществе женщины, «добровольно пятнал сердце и разум», ибо «даже глядеть на женщин, не говоря о том, чтобы есть и пить вместе с ними, чуждо жизни монашеской»256. Несмотря на резкость выражений, обычная епитимья за приход на пир была ничтожно малой: семь дней недопущения к причастию или двадцать четыре земных поклона257. Епитимья, однако, резко возрастала — до трех лет и 1060 земных поклонов в день, — если монах участвовал в плясках и позволял себе площадную брань258. Прочими запретными деяниями были пение «дьявольских песен», игра на музыкальных инструментах, в шахматы или кости, а также общение с проститутками или рабынями259. Присутствие женщин на пиру не являлось главной причиной осуждения; монаху достаточно было оказаться там вместе с мужчинами-мирянами, ибо за то «Господь назовет тебя медведем». В глазах Господа монах становился «собакой», если смотрел на женщину260. Однако монахам не возбранялось подавать трапезу мужчинам и женщинам — гостям монастыря261.