– Плохо ему одному.Папа, купи соловьиху.Нужна соловьиха.Слышишь, как в клетке тихо?– Вижу, лихо ему.Ни зёрен, ни солнца не хочетсерый комочек.Разве дождёшься свиста,победоносного зова?Серое тельце мглисто,тщедушно, круглоголово…Песня забрана в прутья,тиха, как вода в запруде.Сколько ни сыпь зёрен,не запоётся в горе.Это совсем не от спеси.Пробкой сидит в горлепленная песня.Разве взовьётся вихорь,нам с тобой потакая?– Папа, купи соловьиху.– Купим, дружок, попугая.1965
Совсем я не был зол или жесток
Совсем я не был зол или жесток,но был обучендействовать прикладом,стрелять, швырять гранату,бить под вздох,и сам я весь прострелен и заплатан,я вышел из обстрелов и атак,и потому, как это и ни грустно,порой во сне сжимается кулаки челюсти сжимаются до хруста,но ранним утром тянется рука,уже забыв о грубом и жестоком,чтоб выпустить на волю мотылька,который бьётся меж оконных стёкол.1969
Видно, я умру в своей постели
Видно, я умру в своей постели,сердце остановится во сне,Потому что мимо пролетелипули, предназначенные мне.Мог бы я лежать с виском пробитым,на винтовку уронив ладонь,равнодушный к славе и обидам,незапятнанный и молодой,собственною кровью орошённый,ненавистью первой обожжённый,подсечённый первою бедой.1969
Но это не книга, не драма… – душа
Но это не книга, не драма… – душа.Здесь нет кульминаций, завязок, развязок,как это бывает в искусных рассказах,здесь только смятенье, здесь только душа.Прости. Не вини, не поймёшь ни шиша,покуда читаешь слова, а не вздохи,слова, а не губы, слова, а не руки,слова из какой-то невнятной эпохи,слова – не коснуться, не взять на порукии даже не бросить в огонь, как дрова,затем, чтобы, жар зажимая в горсти,хотя бы согреть онемевшие руки.– А если слова?..Прочти. И прости.1969
Беспроволочный телеграф души
Беспроволочный телеграф душисигналы шлёт в распахнутую бездну,в иные времена. И пусть исчезну —ты, речь моя, исчезнуть не спеши,побудь среди живых ещё немного,в живое сердце зарони словамоей тревоги. Так меня звалачужая стародавняя тревогаиз тайных сфер, из позабытых эр,о коих говорится: «Время оно»,и где за сотни лет до телефонажил Данте, жил Овидий, жил Гомер,и нам дышать их сутью сокровенной,поскольку на земле во все векаостанутся отвага и тоскаи женщина в другом конце Вселенной.1972
Слушай, память, куда меня тащишь?
– Слушай, память, куда меня тащишь?Ты, хитрюга, не так уж проста.Тащишь в дебри глухие и чащии заводишь в такие места…К ним бы лучше и не возвращаться.Вот вокзалы, где надо прощаться,вот сады без плодов и без крон,вот квартиры, куда не стучатся,вот застолья в конце похорон.– Ну и стань бессловесным предметом,мёртвым камнем в реке бытия.Лишь со мной ты, подобно кометам,возвратишься на круги своя.1972
Не могу, когда плачет ребёнок
Не могу, когда плачет ребёнок,пусть причина – пустяк.Это всё на земле, где могилы влюблённых,где деревья растут на костях, —это – танки гремят,это битые стёкла хрустят.Не могу, когда плачет ребёнок.Сам я плакал в былые года,но ведь это же было когда! —до пожаров, до похоронок,до ранений ещё,до потерь.Я не плачу теперь.Не могу, когда плачет ребёнок.Мяч упал в подвал — плач,снаряд упал на квартал — плач,колени в крови — плач,поколенье в крови — плач.И так на каждом шагу. Не могу.Маленький, вот он – твой мяч. Не плачь.1972
Возвращение
Сойти на станции любой,легко взлететь над эстакадою,возликовать: лечу! не падаю! —и слиться с шумною толпой,с весёлой толчеёй базарною,где смех и крики вразнобой,где пахнет хлевом и казармою,таранью, кровью и судьбой,направиться к себе домойпо выщербленной мостовой,потом – проулками, задворками,где в окнах кисея с оборками,надвинув кепку до бровей,свернуть налево, взять правейи выйти на пустырь, заваленныйжелезным ломом, кирпичом,где всё в цвет пыли и окалины,Но ты, пришелец, здесь при чём?Здесь бегают твои приятели,отчаянная ребятня,с тех пор ни месяца, ни дняони пока что не растратили,они пинают старый мяч,пускают змея у обочины,все табуном и только вскачь,все живы – не грусти, не плачь,всё цело – старый клён и грач,да и тебе не напророченыпока ни вёрсты, ни окоп,ни пот в глаза, ни пуля в лоб,ты – яблочко без червоточины,ещё ты зелен, как трава,и мама здесь, ещё жива,весёлая и сероглазая,но вот печалится едва,склонилась над разбитой вазою.Беги с повинною домой,не вышел срок тебе отчаяться.Сойди на станции любой.Но это лишь во сне случается.И то не часто, милый мой.1973
Приснится ж такое!
Приснится ж такое! — раскрытый рояль на снегу,чёрный-чёрный до белого блескана белом лугу,кружённый стволами безмолвных берёз перелеска…на рыхлом снегу,в этом белом безлюдье,где было б уместнее: танк или, скажем, орудье,где было б уместнее: чёрный блиндаж или, скажем, повозка…всё это могло быть оставлено здесь после боя…но чёрный до белого лоскараскрытый рояль, беззащитный, как тело живое,но струны, открытые ветру, открытые стуже,но эта душа… ведь ничем не прикрыта снаружи,ничем: ни стеной, ни забором, ни даже могилой…Но это был сон, где смешалось на миг всё, что было…ведь это был сон —перекрёсток всех прожитых мести времён.1974
Конь
Рыжий конь скакал вдоль трактас перебором на три такта:так-так-так,так-так-тактак-то…Сон мой детский, вихревой:грива чёрной бахромой,белоногий,без дорогипо прямой.Было песней – стало бытом,степь стонала под копытом,пыль слепит,дёрн прибитв битум.По прямой, вперёд, в галоп.Мина мимо, пуля в лоб,Синь – потопом,тени, топот.Стоп…Это было, это снится,–ветер, травы, броды, лица,гром погонь,рыжий конь –птица.Ах, как ноет под ребром!Чашей вогнут ипподром.Ближе, ближе,друг мой рыжий,в горле ком.Марш! Но замкнута кривая,путь – конечный круг трамвая,здесь игра,свист и грайс края.Рыжий, вспомни обо мне,я – тот всадник на коне.Резвым бегом –топью, снегом,как во сне.1972
Путь
Скажешь, возраст? Ну и что же?Скажешь, времени в обрез?Я по-прежнему прохожий,и по-прежнему на кожепыль просёлков, гарь завесдымовых, густых, едучих,застилающих глаза,и мелькают в этих тучахчёрных окон образа,и обугленные клёны,и фонтаны на воде,и простор, такой зелёный,что забудешь о беде.А начало – как начало:сто неезженых дорог,прёт по склону перевалапаровоз, как носорог.У меня под носом копоть,у меня в кармане медь.Столько времени ухлопать,это ж надобно уметь!Ах, как из дому хотелосьв мир прозрачный, как стекло,где б не думалось, а пелось,где бы грело, а не жгло.Чаще путь не доброволен,путь – приказ и приговор,путь, минированным полемс проволокою в упор.Речка Волга, речка Кама,Днепр и Висла, вся в дыму.Ты уже не плачешь, мама,догадалась, что к чему.Только это всё – когда-то,только это всё – давно.В красном пламени закатажизнь мелькает, как в кино.1975