Чтение онлайн

Абреки прожили некоторое время в Псху, оттуда перешли в Ахшипсо, а потом в Теберду. Их число то уменьшалось, то увеличивалось, бывало и так, что один и тот же человек, протаскавшись с ними некоторое время, возвращался на родину к спокойной жизни и потом, без явной причины, вновь к ним присоединялся.

Во всяком месте и во всякое время абреки не теряли из виду Цебельду и не прерывали с ней своих сношений, иначе и не могло быть в землях даже совершенно неблагоустроенных. После всякого подобного перевода мы видим примеры тайных и противозаконных сношений, от которых, впрочем, бывает и польза и вред, говорю: польза, ибо таковые сношения, поддерживая в беглеце любовь к родине, земле и сродникам, могут побудить его к скорейшему возвращению под кров отечественных постановлений, вред же — ибо иногда они питают безрассудные надежды и дают средства к новым покушениям против общественного спокойствия.

С абреками случилось последнее: они не отказались от дорогих замыслов и вскоре вновь явились нарушителями покоя своей родины. Пробегу быстро цепь преступлений, коими Дальские князья вновь ознаменовали себя: они брали в плен или убивали проезжих; угоняли порционный скот гарнизона; подползали ночью и убивали часовых на форштадте; поджигали русское поселение и оттуда уводили пленных, нападая на отдельные наши команды; отнимали стада и табуны жителей, преданных нам; они приманивали в свою шайку молодежь, возбуждая в ней ненависть к христианству и подстрекая дух молодечества. Одним словом, не было безопасности ни для цебельдинца, мирного или верного, ни для русского солдата, который еще недавно без оружия ходил по Цебельде, как по святой Руси, вместе с туземцами заготовлял сено или рубил лес и во всяком доме находил радушное гостеприимство.

К этому времени не стало в Цебельде князя Заусхана. В экспедиции против убыхов он был убит, он пал на моих глазах с мечом в руках. Смерть сорвала этот дикий цветок рыцарской чести. Его тело привезли в Цебельду и отдали родной земле. Друзья и подвластные оплакивали его, и даже абреки приходили на его могилу исполнять обычные обряды. С ним исчезло единственное в народе препятствие замыслам абреков.

Не тут ли место заметить, что в странах полудиких не должно подвергаться соучастностям войны жизнь людей, которым нравственное влияние и энергия заменяют силу законов и постановлений людей, которые… уносят с собою в гроб условия счастия и благоустройства родины. Угадывать же и поддерживать таких посредников между правительством и народом есть святой долг ближайших начальников и может быть — вся тайна управления кавказскими племенами.

В мае месяце (1842 г.) Дальские князья со всею шайкою напали на деревни Чалы и Джемпалы, стоявшие у выхода из гор и насчитывавшие шестьдесят семейств, они сожгли дома и увели с собою всех жителей в Кефар, ущелье по реке того же имени, уступленное им Бешалбеевцами. С тех пор абреки долго жили в этом ущелье, как новое самостоятельное общество, в новом отечестве, из которого выходили по временам на разорение и гибель старой матери своей — Цебельды.

Упомянутые деревни принадлежали братьям покойного князя Заусхана. Когда наследие этого верного слуги России сделалось добычею абреков, то злой наш враг, предводитель убыхов, устарелый в боях Хаджи-Берзек, из уважения к характеру и храбрости покойника, написал его матери княгине Лакута Ханым: «До меня дошло сведение, что Дальские князья увели в плен принадлежавшие вашему дому семейства и намерены поселиться с ними поблизости наших границ; даю Вам, княгиня, слово, что если это случится, то я непременно отобью всех Ваших подвластных и в то же время дам Вам знать, дабы вы за ними прислали ко мне одного из Ваших сыновей».

Таковы черкесы.

Наконец в половине июля абреки, уговорясь с некоторыми князьями Цебельды, вторглись в нее, и вмиг запылали главнейшие деревни, а жители с семействами и имуществом бежали то в горы, то в Абхазию, и через три дня Цебельда опустела.

При первом взгляде человеку новому покажется странным, что от угроз горсти абреков целое население отхлынуло от родной земли, но это происшествие сделается весьма простым и вразумительным, когда мы узнаем, во-первых, что все абреки шли вместе, а цебельдинцы были рассеяны и нигде не составляли довольно значительной массы; во-вторых, что цебельдинцы никогда не проливали крови в междоусобных распрях. Мы видели, что Заусхан с малым числом приверженцев вызвал на бой абреков, они ушли, не приняв вызова, из уважения к родной крови и в особенности к аристократической крови Маршани: по той самой причине цебельдинцы оставляют свой край и бегут без оглядки от каких-нибудь ста пятидесяти им родных сорванцов, которые идут с оружием и пламенем в руках, с криком: «Убьем, сожжем!»

Опустошив Цебельду, абреки обратились на оставшихся там русских и 22 августа напали на табун поселенцев и гарнизона. Шабат впереди всех, он уже ранил одного солдата из пистолета, изрубил другого и с окровавленною шашкою бежит на рядового Софрона Матвеева… кто из двух оробеет, тот из двух пропадет, — статный, ловкий, отчаянный, хорошо вооруженный Шабат перед самым дулом приземистого солдатика Софрона Матвеева повернул направо и этим движением открыл ему левый бок… Софрон выдержал, курок спущен — и Шабат лежит. Его товарищи разбежались, оставив нам его тело.

Есть люди, которых несчастное стечение обстоятельств увлекает в бездну преступлений; но Шабат самовольно, по какому-то внутреннему призванию, выбрал из многих представляющихся ему путей к известности и счастью поприще крови, по которому он шел упорно, радостно и в конце которого нашел смерть.

Звезда, которая сопутствовала ему во всю жизнь, которая столько раз призывала его к существованию полезному и избавляла от позорной смерти преступника, осветила его последнее мгновение и его могилу, он был убит, убит на месте, как умирают храбрые…

Недалеко от Марамбы, вдали от темного ущелья и грозных скал, на зеленой возвышенности, под сенью роскошных фруктовых деревьев, где ничего ни мрачного, ни ужасного, лежит прах убитого князя Шабата Маршани. Из уважения к его роду на его могилу приходили плакать знаменитые князья Абхазии, Цебельды и Самурзахани.

ЦИА Груз. ССР, ф. Кавк. арх. ком., д. /200/ XIII, лл. 168–187.

И мы вышли с оружием, нас было 70–80 человек. Немного погодя мы увидели <их> верхом на деревьях, вырванных с корнем, вооруженных кто палкой, кто чем. Они примчались к опушке леса Уийуз с черкесской стороны со спутанными волосами и с длинными клыками. Изрыгая пламя из глаз, ушей и ртов, полчища джинджиков ехали на мертвых конях, мертвых быках, мертвых буйволах, мертвых верблюдах, вместо веревок вооруженные змеями, сошлись с абхазскими джинджиками и с криками, с воем начали войну. Мы были оглушены и испуганы. Около часов шел непрерывный бой. Когда стали падать на землю и люди, и кони, и верблюды, и пули, и топоры, и палки, наши кони, привязанные во дворе, сорвались с коновязи, так что едва нам удалось их выловить.

Глядим: 7 черкесских джинджиков и 7 абхазских джинджиков сцепились так, что не разобрать было, где голова, а где шея, и упали навзничь; тут черкесы вырвались и взлетели, но два абхазских джинджика вцепились им в глотки клыками и стали пить их кровь, и вследствие этого осталось пять черкесских трупов, остальные джинджики остались живы и убрались восвояси. Абхазские джинджики, которые выпили их кровь и умертвили их, бросили трупы в огонь и сожгли. Всю ночь до петухов мы наблюдали войну джинджиков. Этого ни словом не описать, ни пером, от страха мы не могли заснуть. С первым петухом джинджики испарились, но с неба что-то огромное упало на лес.

Наутро несколько человек, и я в том числе, направились туда, где ночью шел бой. Лошади… разбитые кувшины, барабаны, железные палки, мертвецы, восставшие из могил, стаканы, тарелки, обрывки платков, змеи, овцы, медведи и всякое прочее устилали землю. Я этому никогда не мог поверить, если бы все мы не стали свидетелями и не дивились этому чуду. Потом мы узнали, что в последние 40–50 лет не было подобной битвы между черкесскими и абхазскими джинджиками, но перед этим 5-10 джинджиков схватились на земле и продолжали бой, поднявшись на небо, но такого опасного сражения здесь прежде не видали.