Чтение онлайн

— Чего кричите? Ваш, что ли, дом?

— Мой! И твой! Куриная твоя голова! Народный дом! Слазь немедленно! Я тебя! Я ж тебя!

Женщина бегает и от злости грозит кулаком.

Я выбираю сугроб поближе к стулу, потом делаю резкое движение от перил к дому и обратно. Прыжок. Мягко и бесшумно приземляюсь в снег.

Женщина, думая, что я собираюсь удрать от неё через развалины, бежит в подъезд.

Снег набивается за голенища сапог. Я не обращаю внимания. Стул в руках. Это мой трофей, и я не отдам его никому.

— Держите! Держите! — раздается сзади.

— Держите карман шире, — передразниваю я и бегу по сугробам к пролому в стене. Сую стул в пролом. Эх! Стул застревает. Я вынимаю его, поворачиваю набок. Пока я вожусь со стулом, женщина бежит вдоль стены. Там меньше снега.

Я бросаюсь назад по сугробам, но женщина успевает намертво схватить меня за полу шинели.

— Не уйдёшь!

— Пустите! Чего схватили?

— Не пущу! В милицию! — тяжело дышит женщина. У неё часто-часто моргают глаза. — Не уйдешь!

— Я и не ухожу! Не вырывайте стул! Это мой стул! Из ремонта несу.

— До чего додумался! А? Дома доламывает! Ты погляди, окна порасковырял! Балкон изуродовал! И ещё комсомолец, наверное?

— Ладно, хватит кричать! — говорю я. — Пойдёмте! Куда там? В милицию?

Женщина замолкает, удивлённо глядя на меня.

— В милицию! Только не вздумай убегать. Я тебя всё равно найду. От меня не скроешься.

— Не буду убегать! Слово. Пошли. Раз вы считаете, что я совершил преступление. Пошли!

Я иду по улице, держу стул. Сзади за полу шинели меня держит женщина.

— Бросьте! — останавливаюсь я. — Сказал — не побегу.

Женщина выпускает полу шинели. Мы идём по улице дальше, оба тяжело дышим, оба от возмущения не можем смотреть друг на друга. Милиция около нашего дома, через дорогу.

— Я домой стул занесу, — говорю я. Мы останавливаемся у нашего подъезда.

— И так в милицию пойдешь, — говорит женщина.

— Нет! Не пойду. Занесу, тогда пойду.

Я боюсь, что в милиции разберутся, что это не мой стул, и отберут находку.

— А дома у тебя кто есть?

— Подождите здесь. Сказал вам, что не убегу!

— Пойдём вместе.

Мы поднимаемся на четвёртый этаж. Я открываю проволокой дверь.

— Осторожнее! — предупреждаю я преследовательницу. — Не ударьтесь о печную трубу.

На улице я бы, конечно, её не предупредил. Но она переступила порог моего дома, и тут уже начинают действовать законы гостеприимства.

В комнате полумрак. Наступает холодный декабрьский вечер. За столом Анечка, накинув на плечи одеяло, чистит мёрзлую картошку. Картошка звонко стукается об алюминий — стол у нас целиком из самолётных деталей. Отец лежит на кровати, укрывшись всем, что может греть. Рядом, на снарядном ящике вместо табурета, сидит какой-то мужчина.

— Вот и Гришка пришел, — поднимает голову отец. — Дров принёс?

— Нет! — говорю я и ставлю стул на пол. — Мебель принёс.

Мне не хочется при женщине рассказывать, где я раздобыл плетёный стул.

— Присаживайтесь! — приглашает женщину Анечка.

Та стоит у двери, часто-часто моргает.

— Скоро вернусь! — говорю я отцу. — Без меня не обедайте.

— Обед ещё не скоро! — отзывается Анечка. — Не на чем варить!

Она хлопает дверцей «буржуйки». Печка пустая.

— Посмотри, кто к нам пришёл! Узнаёшь?

Отец показывает на незнакомого мужчину.

Я подхожу. Передо мной сидит человек без обеих рук, лицо черное от въевшихся в кожу крупинок тола. По откинутой назад голове и устремлённому куда-то в потолок взгляду белёсых глаз догадываюсь, что он слепой. Человек улыбается, чуть не взвизгивает от удовольствия, что его не узнают. Вроде знакомый… Но кто? Кого так? О! Я сажусь на стул. Неужели?

— Женька?

— Угадал! — гогочет Женька.

Отец судорожно бьёт себя указательным пальцем по губам, чтоб я молчал, не ужасался вслух.

— Откуда ты? — только и могу произнести я.

— Из госпиталя. Хотели в Дом инвалидов, а я сбежал. Учиться буду! В университет думаю поступить.

— А как же? Это… А примут?

— Зрение восстановят процентов на двадцать. Филатов — есть такой доктор в Одессе. Слышал, может? Подремонтирует. Ну, ты беги. Поговорим ещё. Столько расскажу — вагон и маленькую тележку.

Я встаю и, шатаясь, иду к двери.

На улице ещё светло, и кажется, что здесь теплее, чем дома. Женщина останавливается на углу.

— Кто этот Женя? — говорит она, нервно моргая.

— Сосед наш довоенный. Он из фанеры пистолеты выпиливал. Как настоящие. С курком. Шпаги делал, когда мы в мушкетеров играли.

— Да-да! — рассеянно говорит женщина. — Тебя-то как зовут? Да, Гриша… Меня Татьяной Петровной… Идём!

— Милиция на той стороне.

Она поворачивается и широким мужским шагом идёт в сторону дома, где я добывал дрова.

Я тоже иду. Я же слово дал.

Мы проходим мимо четырёхэтажной коробки. Дров нет.

Двуличный! Я кусаю от бешенства губы. Увёз на базар. Гад! Как у него силы только хватило столько дров утащить? Теперь будет отпираться, что это не он. Другом называется.

Женщина, не глядя по сторонам, сворачивает за угол в соседний двор, подходит к сарайчику, достаёт ключи и открывает замок.

— Мальчик! Как тебя? Гриша! Иди сюда. Возьми. Бери, бери!

На полу высится аккуратная поленница дров.

— Санки можешь взять. Потом вернёшь. Я же тебе говорю: бери!

Она опять быстро-быстро моргает.

— У вас у самих мало.

— Ужасный у тебя характер! — взрывается женщина. — Не смей спорить со старшими.

РАНЕНЫЙ

От «буржуйки» быстро становится тепло. Когда в печке весело потрескивают дрова, думаешь о чём-то приятном, например, о том, как бы неплохо сейчас съесть килограмма два хлеба, напиться топлёного молока с пенкой и лечь спать под толстое тёплое одеяло, а не под тонкое, госпитальное, прикрытое сверху шинелью.

У нас в семье все ходят в шинелях. Анечка и отец в серых, наших, а я в зелёной, английской. Шинель красивая, но быстро вытирается. Мне больше нравятся бушлаты, как у Яшки-«часовщика». В них мороз не страшен и убегать удобно: никто за полу не поймает.