Абу Нувас
Шрифт:
В тот вечер Хасан велел Яхье и Абу Хиффану оставаться дома и учить стихи Имруулькайса и других древних мастеров — поэт не может обойтись без этого, основы всех основ его ремесла. Побродив по рынкам, Хасан зашел к Хали, но не застал его. Тогда он вспомнил, что договорился встретиться с другом у Инан.
Знакомый привратник с поклоном проводил его в зал, где обычно собирались гости. Никого еще не было. Хасан прислушался, ему показалось, что кто-то всхлипывает. Осторожно открыв дверь во внутренние покои, он заглянул в полутемную комнату. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел диван с разбросанными в беспорядке подушками. На диване кто-то лежал. Хасан прошел дальше и увидел разметавшиеся светлые волосы.
Он тихо присел рядом и положил руку на плечо Инан.
— Кто это? — вскочила она, но, узнав поэта, села и глубоко вздохнула, потом всхлипнула. Лицо у нее было мокрым от слез и, когда Хасан потрогал подушку, на которой лежала Инан, то почувствовал, что и она влажная.
— Что с тобой?
— Хозяин избил меня, — свистящим от ненависти голосом ответила Инан.
— Как, этот кислоглазый? — почти крикнул Хасан. — Как же он посмел? За что?
— Мне подарили рубиновый перстень, и он захотел взять его себе, а я не давала. Тогда он набросился на меня и избил своим хлыстом. Клянусь жизнью, я этого никогда не забуду. Пойду к судье и попрошу продать меня кому угодно и за любую цену — тогда уж ему не удержать меня! Вот, смотри!
Инан засучила рукав, и Хасан увидел на ее белой руке вспухшие красные рубцы.
— Не плачь, Инан, — сказал он, чувствуя, как перехватило горло жалостью и желанием. — Послушай лучше мои стихи:
Заплакала Инан, и потекли ее слезы, Как отборный жемчуг, стекающий по нитке…Инан всхлипнула еще раз и неожиданно сказала, подхватив ритм:
…Пусть у того, что избил ее, безвинную, Отсохнет десница, схватившая бич.— Видишь, любовь моя, ты уже утешилась, — обрадовался Хасан.
Взяв руку Инан, он ласково погладил ее и хотел поцеловать, но она, вырвав руку, шепнула:
— Когда гости разойдутся, выйди вместе с ними, а потом незаметно возвращайся и иди к двери. Тебя встретит моя служанка и проводит ко мне. Можешь ее не опасаться — она скорее даст вырвать себе язык, чем выдаст меня!
Тогда, расставаясь с Инан уже под утро, он дал ей слово, что будет часто приходить. Даже завел разговор о том, чтобы собрать денег и выкупить ее у хозяина или выкрасть, но она только смеялась: денег у него мало, настоящих друзей нет, и даже если он украдет ее, где они будут жить? Хасан даже подумал об Али-Пахлаване и намекнул ему на то, что хочет похитить девушку, но тот лишь поднял руки к небу и назвал Хасана безбожником: «Попрана справедливость и царит зло, а этот нечестивец думает только о любовных утехах!». Увидев, что у Али надулись жилы на лбу, Хасан тихо убрался и больше не заговаривал с ним об этом.
Хасан упирался и хмурился, но Муслим взял его под руку:
— Инан любит тебя. Если у тебя сейчас нет денег — не беда. Пойдем!
Откуда-то вынырнул Хали и его постоянные спутники. Теперь уже отказаться было невозможно.
XVIII
Инан встретила Хасана так, будто ничего не случилось, только бросила на него презрительный взгляд. Она ходила среди гостей, особенно часто присаживалась рядом со знаменитым музыкантом Ибрахимом из Мосула, красавцем и весельчаком. Рубиновый перстень сверкал у нее на пальце. Подойдя к Хасану, Инан показала ему перстень и повернула голову, чтобы он смог увидеть тяжелые рубиновые серьги. Хасан пожал плечами:
— Сейчас мои руки сухи, — сказал он, — послушай, что я тебе скажу:
Что прикажешь делать влюбленному, Которому достаточно от тебя капли любви?Инан не задумываясь ответила:
— Простим этого несчастного, Ведь с него ничего не возьмешь, хоть сдери с него шкуру.Все засмеялись, а Инан продолжала:
— Теперь ты можешь умереть, ведь я сказала о тебе стих, Гордись же и влачи гордо свой плащ — память о тебе будет жить вечно.— Довольно, Инан, пожалей несчастного Абу Али, видишь, он сейчас заплачет, — прервал ее Хали. — Лучше скажи нам, чьи это стихи, ведь ты все знаешь:
«Он все жаловался на любовь молча, и наконец я услышал, Как он вздохнул из самых глубин сердца и заговорил»?Инан дернула плечом:
— Стыдно такого не знать — стихи принадлежат Кумейту, а дальше идет:
«Он плачет, и я плачу из жалости к его плечу, Но если он плачет слезами, я заплакал кровью».— Да благословит Аллах твои уста! — крикнул Хали. — Почему Бог создал тебя женщиной? Иди и садись на почетное место, ты будешь сегодня нашим судьей. И не сердись на Абу Али, он ведь не виноват, что судьба не посылает ему удачи.
— Я не сержусь, — тихо ответила Инан, глядя на Хасана.
Девушка села на самое высокое сиденье, которое придвинул ей Хали, а вокруг на подушках уселись Хали, Муслим, Васити, Раккаши, Дауд ибн Разин, которого учил Башшар, Дибиль, Абу-ш-Шис и еще кто-то, кого Хасан не мог рассмотреть. Сзади пристроились их ученики, в том числе Яхья и Абу Хиффан.
У ног Инан примостился Ибрахим, сын Эмира Хасыба, наместник Египта, с тетрадью, каламом и чернильницей — он приготовился записывать стихи самых известных поэтов. Ибрахим из Мосула сел на скамеечку пониже рядом с Инан и объявил:
— Я сложу музыку на стихи победителя и буду петь их у xалифа. Начинайте!
Ибрахим ибн Хасыб подал Инан серебряную чашу. На дне ее лежали свернутые полоски бумаги, на которых записаны имена участников состязания.
— «Муслим», — прочла Инан, развернув одну из полосок.
Поэты зашумели, возгласами подбадривая Муслима. Он встал:
— Когда вино проникнет к нам в жилы, Оно заставит нас идти, покачиваясь, будто закованный идет, утопая в грязи. Жизнь только в том, что вечером ты влюблен, А утром сражен кубком и большеглазой красавицей.— Будь благословен, сраженный красавицами, — крикнул Хали. — с сегодняшнего дня я стану называть тебя только так.
— «Абу Нувас» — прочла Инан, и все замолчали. Ибрахим, сын Хасыба, окунул калам в чернильницу.
— Ну, сраженный красавицами, я скажу в том же размере, что и ты:
Вино проникло к ним в суставы, как выздоровление проникает в больного, Когда его смешали, оно сделало с домом то же, что утро делает с мраком. Идущий во тьме нашел по его свету путь, Как путешественник находит путь по приметному знаку.Когда Хасан кончил, был слышен только лихорадочный скрип калама. Наконец Ибрахим записал стихи и восторженно крикнул:
— Он победил!