Чтение онлайн

На ночь остановились мы, как водиться в Полянке и определили меня на постой в семейство одно в доме, что возле озера стоит. За день-то намаялись мы в пути, так после ужина меня сразу сон сморил, я и уснул, как убитый. Среди ночи вдруг — чу!.. Слышится мне шорох, да будто и пересмех быстрый, как будто вода зажурчала. Поднял я голову-то и вижу — словно тень возле окна мелькнула. Вроде бы и ничего особенного, а на сердце вдруг как-то тревожно стало.

Полежал я эдак, полежал, чувствую — не уснуть мне более. Встал я и к хозяевам моим в горницу заглянул — а хозяев-то и нет! А семейство надо сказать не маленькое и дед с бабкою и детей у них взрослых трое — все с семьями, а уж малышей-то и не счесть и — никого!

Отворил я потихонечку двери и на двор вышел. Вышел, значит, и стою себе в тени по сторонам посматриваю, да на озеро при полной луне любуюсь. А красота такая — что глаз не отвести! Небо светлое хоть и ночь и звёзд видимо-невидимо. Луна да звёзды озеро освещают, и не понять где небо начинается, а где вода — всё в ярких огнях!

Вдруг — глядь! Посреди озера всплывает, будто чья-то голова и вроде как человечья, а рядом ещё и ещё… а потом как взметнётся вверх всё тело, а следом другое, третье! Такая пошла потеха, что держись! Кувыркнутся в воздухе, да и головой-то опять в воду! Ну, чисто рыбы летучие! Как пошли они стрелами из воды прыгать-то! Хохочут, перекликаются… и всё под луной, под яркими звёздами ночными, только брызги в лунном свете, как бриллианты драгоценные сияют. Жутко мне — страсть! Ведь невидаль нечеловеческая, а глаз отвести не могу — не налюбуюсь.

Долго они так-то по озеру вперегонки друг с дружкою плавали, а потом нырнули все враз, будто испугались чего и пропали. Ждал я, ждал, да так никто и не выплыл, я и пошёл снова в избу. Как лёг на топчан свой — думал не уснуть! Кровь так и кипела от красоты необыкновенной, что в ночи увидел. И плакать и смеяться хотелось, да только сон меня всё одно подкараулил я и задремал.

Проснулся утром не сам — хозяйка разбудила: Вставай, — говорит, — ваши то мужики уже собираются, ехать скоро пора, так хоть поешь с нами, чем бог послал. Вышел я во двор, у них по летнему времени под навесом стол стоит накрытый: молоко в кринке холодное, каравай ржаного хлеба толстыми ломтями порезанный и рыбина варёная, уж такая большая, я такой сроду и не видал! Я как на рыбину-то глянул, так сразу про ночной случай вспомнил. Хотел, было, спросить у хозяев, да постеснялся — вдруг на смех подымут?

Сел помолясь, а хозяйка к столу блинки горячие, прямо с печи подаёт. Тут я глянул ей на руки-то — и обмер! Промеж пальцев-то у неё кожа, прямо как у лягушки! Она взгляд-то мой перехватила, нахмурилась и руки сразу длинным рукавом прикрыла. А мне после и кусок в горло нейдёт! Сижу я, а сам примечаю, подбежал к столу ребятёнок, хвать со стола-то блинок, а руки у него тоже как у лягушонка, волосы мокрые, а от самого тиной пахнет! Мать его всё видит, рассердилась пуще, да вгорячах дала ему затрещину, он с рёвом и убежал.

А я то уж сижу, ни жив, ни мёртв! Понял я тогда, где мои хозяева-то ночью были и кто в озере, словно русалки какие плескался! И так мне стало нехорошо от этой моей понятливости, ведь чёрт — те их знает, что за народ! На православных жителей не больно-то похожи они своим обличьем! Доел блин-то кое-как, распрощался, да и — ходу!

Не успел я и до мельницы дойти, где челноки наши стояли, догоняет меня экономка барыни Софьи Михайловны — Пелагея. Это она сейчас старуха, а тогда ещё молодая была, расторопная. Прошу вас, — говорит, — отчего же не зашли вы к нам! Барыню обидели… Чай вы не крестьянин у мужика-то в курной избе ночевать! Уж прошу покорно зайти к нам, поздороваться, да и Софье Михайловне приятно будет с грамотным-то человеком поговорить! Подивился я тогда, ведь человек-то я маленький, откуда уж барыне и знать-то про меня! Но отказать не посмел — пошёл.

Повела меня Пелагея прямиком в барскую усадьбу, а там, на крылечке уж старая барыня собственною персоной стоит, да и верно — меня поджидает! Увидала нас и давай пенять: Что же это вы, голубчик Генрих Карлович, дом мой минуете! Нехорошо! Чай зашли бы, посидели со старухой. Ведь мы с вами знакомцы, вы же у друга моего старинного служите! Как же, как же! Ведь мы же помниться встречались! И рукою меня ласково так и настойчиво в дом подталкивает. А я ей отвечаю, что, мол, премного благодарен и всё такое, да только не упомню я нашей встречи! Уж верно она и спутала меня с кем! А она смеётся: Да это, — говорит, — и неважно, главное, что нынче мы встретились! Завела в свой кабинет, там уж стол стоит накрытый. Закуски различные, говядина холодная, пирожки, малюсенькие такие, помню, с рыбой и с капустою, грибочки солёные, зелень разная и четвертиночка, значит, водки стоит в графинчике запотелом — только с холоду!

Софья Михайловна к столу меня пригласила и рюмочку самолично поднесла. Я ей возражаю: Не пью-де, не приучен-с. А она мне эдак с усмешечкой: А ты лучше выпей, голубчик, глядишь, и разговор у нас легче пойдёт. Выпил я рюмку, закусываю, а она меня тут и спрашивает: Как, — говорит, — ночь ночевали, милейший Генрих Карлович? Не беспокоил ли кто? И уж тут, то ли водка мне язык развязала, то ли ещё что, да только я ей возьми, да про ночное-то происшествие и расскажи! Всё как есть, на духу выложил! И что народ-де у ней в деревне странный живёт — ночь напролёт в озере словно рыбы, какие под водою плавают! И обличием как есть чудные, промеж пальцев-то у них — перепонки лягушачьи! Всё рассказал, о чём сам себе зарок дал помалкивать! И ещё рюмку-то со стола — хвать!

Ну, тут она головою покивала согласно, повздыхала и говорит: Вы голубчик тайну страшную открыли, и за то видно придётся мне вас в подвал посадить каменный, чтобы не выдали — навсегда… Мне-то и невдомёк, шутит она или всерьёз? Ну и отвечаю ей, осмелел опосля водки-то выпитой: Да уж, — говорю, — матушка, сажайте хоть в мешок, да в воду с камнем на шее, а только расскажите, откуда такие чудо — рыбы любопытные у вас проживают?! Страсть, как узнать охота! А она пытливо так на меня посмотрела и отвечает: Нешто так чудесное-то манит — что хоть в воду? Я только головою мотнул, слов от волнения не стало, а уж после и отвечаю: Манит, матушка, наскучила жизнь-то обыкновенная. Интереса я в жизни ищу — чтоб один день на день другой был не похож!

Посмеялась она и о чём-то другом заговорила. А как уходить мне пришла пора, так она мне вдруг и сказывает: А что, Генрих Карлович, — поступай-ка ко мне на службу! Жалованье хорошее положу — не обижу. Да и работа у меня интересная, скучать не станешь!

Хоть и в мыслях у меня до того не было от Гаврилы Тимофеевича уйти, но глянул я на старую-то барыню, а сердце моё и ёкнуло — соглашайся-ка парень! Почуяло оно сердечко-то, что здесь судьба моя, а от неё правду говорят — не уйти! Да и то сказать, словечко барыней обороненное про каменный-то подвал в душу страхом заронилось — и не зря! Слов Софья Михайловна на ветер не бросала…

— Ну а люди-то! — жадно поедая глазами управляющего во время всего рассказа, воскликнул Николай, — что ж за люди то были, что посередь ночи в озере, как русалки плавали?!

— Люди-то? — недоуменно взглянул на него господин Мюллер, — ах, эти… так то озёрные жители — водяные. Да вон их дома — прямо насупротив вашей усадьбы, за озером у подножия холма.

— И что же, вправду они эдак к воде-то приспособлены, что у них промеж пальцев кожа? — изумилась Дарья Платоновна.

— Правда, — подтвердил Генрих Карлович, — они этим озером-то и живут. Зимой же больше спят, словно медведи, так почти и не выходят. Ленивый народец…

Все замолчали, задумавшись каждый о своих мыслях, словно иссякли всякие вопросы. Но это было конечно не так, просто каждому надобно было время обдумать и осознать, как в одночасье самым необыкновенным образом изменилась вся их такая до сего дня обычная жизнь!

В наступившей тишине бой часов, висевших на стене над головою Дмитрия Степановича, напугал всех чуть не до икоты.