Ачайваямская весна
Шрифт:
— И как так старики решались на это, — голос Ивана Ивановича горестно дрогнул. — Все боялись, что не прокормятся, все боялись, что они обузой станут. Или у них всякие предрассудки ум мутили. Вот сейчас я сам старик, все мои сверстники постарели. А покончить с собой — даже дико кажется.
В яранге было светло и весело. Старики степенно пили чай, сидя возле покойника. Молодежь шумно играла в сорок девять палочек. Набор палочек переходил из рук в руки. Игроки подкидывали палочки на ладони и ловили их тыльной стороной руки. Счет вели вслух.
Руки у старух, шивших кухлянку, были перевязаны выше локтей травяными жгутами, чтобы загородить келе дорогу к туловищу.
Ночь шла быстро.
Еще затемно покойника одели в новую одежду. Капюшон закрыл лицо — в верхнем мире лицо перевернется на другую сторону головы. Пора было прощаться.
Люди встали друг за другом и стали перешагивать через покойного. Каждый делал шаг и как бы отталкивался ногой от него. Они отстранялись от него.
Задний нюк — покрышку яранги — подняли и старика протащили под ним. Теперь можно было класть его на нарты. У Ахалькута были особые нарты, которые можно было бы поставить в погребальный костер. Они не пригодились. Старик решил идти пешком, без оленей. Поэтому его положили на простые нарты, которые жечь не будут.
Процессия двинулась на высокую сопку, видавшую уже много погребальных костров. Ее склоны густо поросли стлаником.
Для костра уложили большой горкой ветки стланика: по внешнему краю — толстые, в середине — потоньше. Рядом сложили горку поменьше.
Ахалькута положили на самый верх большой горки и отошли. Тогда к нему приблизились те самые старухи, которые шили погребальную кухлянку. Они шли так. как ходят вороны. Старухи и каркали по-вороньи. Одна из них взобралась на горку веток и припала к покойнику. Старуха каркала беспрерывно. Ее рука со спрятанным в рукаве ножом скользнула иод кухлянку Ахалькута.
Старуха говорила земным и верхним людям своим карканьем:
— Это ворона проклевала ему живот. Это клюв вороний, а не нож сделал эти отверстия. Это ворона перебила ему сухожилия. Эго вороний клюв, а не нож.
С карканьем она сошла с горки и присоединилась к остальным людям.
Настала очередь мужчин. Они разожгли маленький костер. Он горел весело, разбрасывая пламя на свежем ветру. Мужчины зажгли от него факелы — ольховые палки с метелками стланика — и сунули их в большой костер.
Пламя занималось медленно. Оно сначала ушло куда-то внутрь. Старина Эттувьи тогда приблизился к костру и сказал Ахалькуту:
— Ну чего ты ждешь? Почему не идешь? Мы все сделали, как ты велел. Иди…
Тут и взметнулось откуда-то из середины пламя. Оно разом залило весь костер и высветило неподвижное тело внутри.
Старики стояли рядом с костром, и отблеск пламени метался по лицам, делая еще более глубокими их морщины и уже глаза.
Молодежь с шумом и криком прыгала через ветки из стланика. На краю площадки двое боролись в кругу зрителей. Самое время сейчас отомстить борьбой за давнишнюю обиду!
Старина Ахалькут уже шел панэналь’эттын (дорогой к предкам). Он бежал легко по дороге прямо вверх. Вот, наверное, он дошел до того места, где живут собаки верхнего мира. Сейчас самый главный собачий предводитель будет спрашивать у своих, что они знают об этом человеке. Если найдется хотя бы одна обиженная, которую этот человек искалечил или же убил ни за что, то ему придется плохо. Если он просто издевался над собаками, бил их или же не кормил их, го главный собачий предводитель скажет:
— Эй, те, которых он обижал! Сделайте с ним то же самое, что он с вами делал.
Тогда собаки начнут кусать и пугать этого человека.
Если он на той земле убивал собак для своего развлечения или по злобе, то предводитель крикнет:
— Загрызите его!
И этот человек никогда не дойдет до своих родичей в верхнем мире. И никогда он не возродится.
Хороший человек пройдет спокойно. Наоборот, собаки приласкаются к нему. А собаки — существа особенные. Они чувствуют келе. Келе их боятся. Старые люди всегда, когда собака во сне прядет ушами, говорили ей, спящей: «Хорошенько высматривай келе. Не пускай их к нам».
Недаром, если собака во сне беспокоится, значит, видит келе, ее отправляют в верхний мир с почетом, а под ее кишками проходит вся семья, чтобы келе не пристали. Недаром когда келе начинает есть у человека какой-нибудь орган, то к месту, где он находится, прикладывают тот же орган собаки.
Ахалькут пройдет мимо собак. Он всегда любил их. Его собаки всегда были сыты. Его собаки всегда защищали своего хозяина и от медведя-шатуна, и от разных духов. Только вот от последнего келе защитить не смогли.
Он пойдет и приблизится к тому месту, где уже ходят верхние люди. Их много. Только он не будет сразу знать, где родня. Ведь он сам, родившись, многих стариков не видел, а многих и забыл.
Он их узнает особенным путем. Все, к кому он будет подходить, предложат пожевать ему серы. Если он сможет взять их серу в рот, то это значит — пришел к своим. Надо будет только вспомнить тех предков, которых знал. Ему и самому в дорогу дали с собой маленький мешочек с серой — вареной смолой стланика. Когда к нему будут отсюда приходить люди, он сам будет предлагать им серы и узнавать своих, пока еще не родившихся, родичей.
Все. Пришел. Теперь он сам должен позаботиться о том, чтобы поскорее вернуться обратно.
Чукчи говорят: «Куйкиннеку [1] келе наделал, когда Митти1 спала».
Иван Иванович:
— Раньше думали, что болезни — это келе. Келе поедают людей так же, как и люди едят оленей. У этих самых келе, как верили старики, есть свои олени.
Старик Чавэйпин как-то мне рассказывал: «Я из стада шел. Шел в темноте. Вдруг я ярангу увидел. Там огонь горел. Я сразу понял, что это яранга келе. Рядом с ним его сын играл. У келе все лицо волосами заросло. В пологе у него человеческая голова висела.
1
Основные образы чукотской мифологии.
Я наломал ольховых прутьев, связал их травой и стал размахивать этим веником перед входом. Ребенок вскрикнул, упал и умер.
Келе тогда говорит: «Это Чавэйпин пришел. Надо мне кочевать».
Приставил руку ко рту, дохнул, и поднялась сильная пурга. Я схватился даже за куст, чтобы удержаться. Потом, когда пошел, все время за собой ольхой мел, чтобы келе за мной не увязались».
Видели, у многих старых мужчин на поясе связки палочек есть? Это эйлюч — охранители. Жена такого мужчины, когда спит, во сне их видит. Просто ей приснится, какой формы должны эйлюч быть. Она просыпается и говорит мужу: «Вот так делай». Потом ему эйлюч на ремешки привязывает, и он их на поясе носит.
Чавэйпин совсем старый был, а я — молодой.
Костер прогорел. Только красные уголечки остались на каменистой площадке. Завтра можно прийти и посмотреть, что не сгорело. Не горит у человека больное место. Так можно узнать, от чего страдал чаучу Ахалькут.
Кострище старики быстро обложили ольховыми ветками. Если сюда и слетелись келе, то они из этого круга за людьми не уйдут.
Взяли люди себе на счастье по щепотке травы с этого места.
Люди пошли к склону. На их пути стояли женщины с ветками ольхи. Ими они отряхивали грудь и спину каждого. Дальше опять стояли женщины с ольховыми ветками — как сквозь ворота пропускали.
Сейчас самое время для келе прилететь, посмотреть, здесь ли покойник. Надо от них отделаться.
— Ну, пошли, — сказала одна из старух, что обряжала Ахалькута.
Люди тронулись цепочкой вниз, стараясь идти одной тропой, одним следом. Старуха пошла последней. Она совсем немного прошагала сзади, а потом обогнала всех и установила на дороге два камня.
Люди прошли сначала между этими камнями, а потом вокруг них — окружили прямой след кольцом следов. Теперь келе должны сбиться со следа. Им не понять, куда делись люди. Камни для них — отвесные скалы. Следы — непонятная дорога.
Подошла к гой и другая старуха-ворон. Эта привела собаку. С одного удара ножа собака упала мертвой. Ее положили головой в ту сторону, откуда пришли. Ее-то келе испугается. Старуха погладила ее по холодеющим подушечкам лап и сказала:
— У тебя лапы шершавые. Не скользи по льду, когда келе погонишь.
Осталась лежать белая собака. Теперь нужно только возле яранги очиститься водой и огнем.
Только подошли к яранге люди — им женщины уже воду вынесли. Каждый вымыл лицо, руки и прополоскал рот. Потом у входа положили горящую головешку. Каждый через нее перешагнул.
Теперь все.
Мы возвратились в Средние Пахачи.
Ночью прибежал парнишка из поселка и сказал, что умерла старуха. Я видел эту старую женщину. Несколько раз она выходила греться на солнце.
— Что теперь делать будем? — задумчиво спросил меня Володя. — Надо будет несколько раз упряжку гонять. Все равно всех сразу на тех собаках, что есть, не увезти.
Возле корраля было несколько упряжек, на которых привезли старых и малых из разных семей. За один рейс всех увезти было немыслимо.
Собаки, привязанные за палатками, как будто понимали, что предстоит тяжкая работа. Они тихонько поскуливали и взлаивали, глядя на людей. Ждали своей работы и длинные собачьи нарты с полукруглой дугой впереди. Нарты были у всех совершенно одинаковыми. Их ставили вертикально возле деревьев, к которым привязывали собак. Сбрую — длинный ремень-потяг с прикрепленными по бокам алыками — ременными шлейками, надеваемыми на собак, вешали на этих же деревьях.
Всего двенадцать упряжек. Конечно, всех не увезут за один прием. Здесь народу хватит рейсов на сорок. Да еще надо и мясо увезти, и шкуры, и палатки.
— Давай-ка я пешком пойду, — предложил я Володе.
Он выдержал паузу, ровно такую, чтобы соблюсти приличие и не выразить удовлетворения от такого решения гостя.
— Правильно решил, — сказал он, — можно не спеша дойти. Дорога хорошая. Парень ночью легко прибежал.
Я смотрел, как старый Кайматке заводил животных в загон. Он один неторопливо гнал важенок и прошлогодних телят ко входу, возле которого сидели и лежали пастухи.
Кайматке покрикивал особым голосом, кидал вверх чаат и неуклонно шаг за шагом прижимал оленей к корралю.
Вошла «головка» стада, пастухи с обеих сторон побежали, отрезав оленям путь назад, — и стадо в загоне.
Опять началась обычная работа. С тем же упорством, с каким олени не хотят идти в загон, животные не желают расставаться с сородичами. Пастухи силой, с большим напряжением тянут на чаатах сильных оленух. Женщины сзади подгоняют их, хлещут их прутиками. И с мужчин, и с женщин пот течет ручьями.
Старый Кайматке перехватывает оленуху за рога, каким-то особым образом поворачивает ей шею, и важенка мчится вприпрыжку ко входу в корраль. Вместе с нею такими же прыжками мчится и Кайматке, которому за шестьдесят лет — он уже три года на пенсии. Возле выхода старик отпускает животное, и оно мчится прочь, высоко поднимая ноги.
Сегодня у всех пастухов-оленевладельцев, как четки, свисают с запястий связки разноцветных пластмассовых. пуговиц.
— Зачем пуговицы, Володя?
— Метки на телятах будем ставить.
— Как это?
— В уши будем продевать на капроновой нитке.
— Разве сейчас у вас меток нет для оленей?
— Видишь ли, есть старинные. По ним хозяина не определишь.
— А что же по ним определишь?
— Определишь, какая мать у какого оленя.
Володя сорвался с места и кинул чаат в самую гущу телят, выдернув оттуда своего олененка. Он повалил его и крикнул брату Саше. Саша подбежал и навалился на теленка сверху, прижимая ему голову к земле. Володя проколол бычку ухо иголкой с толстой капроновой леской и буквально пришил к уху красненькую кругленькую пуговку.
— Так какие же метки были раньше? — спросил я Володю, когда он, тяжело дыша, возвратился на старое место у стенки корраля.
— У нас делали метки на ушах. Перегибали ухо сверху или снизу и вырезали ножом уголок. Также отрезали кончики ушей. Можно только одну метку поставить сверху, можно — две сверху, можно две сверху, а одну — снизу. Понимаешь? Очень много комбинаций получается.
Я прикинул. Действительно, если использовать не более трех вырезов на каждой кромке оленьего уха — сверху и снизу — и еще в качестве знака обрезать кончик уха, то можно составить несколько тысяч комбинаций.
— Очень много комбинаций можно получить, Володя. Как же их употребляли?
— У нас есть один закон: каждый олень получает знак своей матери.
— Ну и что?
— А то, что у одного хозяина будут олени с разными ушными метками, и у другого хозяина будут олени с теми же ушными метками. Ведь у нас оленей и дарили, и продавали, и меняли, и в наследство они разным людям попадали… По этим меткам хозяина не определишь.
Старый Кайматке безапелляционно говорит:
— У нас всегда самый главный старик всем стадом владел. Когда он старел, то говорил своим сыновьям: «Теперь я старый, теперь вы оленей делите, как хотите, а меня вы сами будете кормить».