Чтение онлайн

АА обрадовалась: "...И пикировался с Анненским! Так, так, очень хорошо! Это уж я не забуду записать! Это для меня очень важно!.. "И пикировался с Анненским!"...

Я говорю о А. И. Зубовой, которая встречалась с Николаем Степановичем последние годы и сказала, что Николай Степанович несколько раз собирался курить опиум, очень хотел накуриться, но что у него ничего не выходило.

АА задумчиво стала пояснять:

АА: "Жизнь была настолько тяжела, Николаю Степановичу так трудно было, что вполне понятно его желание забыться. Тогда он все мог делать для этого... И опиум, и Тавилдаров. Тавилдаров - это, конечно, знакомство такого типа".

АА рассказывает, что сегодня ночью она видела сон. Такой: будто она вместе с Анной Ивановной, Ал-дрой Степановной, с Левой у них в доме на Малой, 63. Все по-старому. И Николай Степанович с ними... АА очень удивлена его присутствием, она помнит все, она говорит ему: "Мы не думали, что ты жив... Подумай, сколько лет! Тебе плохо было?". И Николай Степанович отвечает, что ему очень плохо было, что он много скитался - в Сибири был, в Иркутске, где-то... АА рассказывает, что собирается его биография, о работе... Николай Степанович отвечает: "В чем же дело? Я с вами опять со всеми... О чем же говорить?".

АА все время кажется, что это сон, и она спрашивает беспрестанно Николая Степановича: "Коля, это не снится мне? Ну докажи, что это не снится!.." Вдруг АА вспоминает, что ведь есть Анна Николаевна... Она в недоумении - с кем же будет Николай Степанович? с ней или с Анной Николаевной? Этот вопрос мучает ее... Она спрашивает Николая Степановича... Николай Степанович отвечает: "Я сегодня поеду к ней, а потом вернусь..." И вот Николай Степанович уезжает...

АА: "На этом я и проснулась... Не знаю, что дальше было... А Мандельштам сегодня видел во сне, что я толстое письмо получила. Он утром приходит ко мне и говорит: "Анна Андреевна, я по праву соседства должен Вас поздравить - Вы сегодня толстое письмо получите..." А потом приехал Н. Н. (Пунин) и привез письмо - действительно, очень толстое".

Входит Надежда Яковлевна. Сообщает, что О. Э. все-таки Голлербах утянул к себе. Сидит. Разговариваем втроем. Я почти не принимаю участия в разговоре. Помню - о Иванове-Разумнике говорили. Трунят над ним. Но говорят, что, кажется, он совсем не плохой, даже хороший человек.

АА: "Ведь то, что он ругал меня, это еще не делает человека плохим! смеется.
– Плохо пишет. Ругает, но приличным совершенно тоном".

АА помнит свою встречу с ним - однажды на улице (недавно). Шел дождь. Воротник меховой и усы, мокрые - придавали ему особенно унылый вид...

АА: "Он был похож... Но нет, я ничего не хочу плохого про него говорить. Это нехорошо будет... Он хороший человек, не нужно".

В ту встречу Иванов-Разумник просил АА дать стихи в журнал. АА отказала, потому что в том же номере должна была быть статья Блока "Без божества, без вдохновенья".

АА: "Статья эта несправедливая, очень желчная... Вы знаете, когда Блок ее написал. Я считаю, что ее совсем не нужно было печатать так... Ее можно и нужно поместить в полном собрании Блока, потому что ее написал Блок, но было ее помещать в журнале. А главное - она была написана еще при жизни Николая Степановича, в другой обстановке..." (Обрыв.)

...держиваю, потому что писать, не имея времени отделывать, бессмысленно. АА отвечает на это, что Николай Степанович говорил, что не надо удерживать; когда хочется писать, надо писать, ни на что не обращая внимания.

Чтение стихов и обсуждение разговоров о символизме, который тогда расшатывали общие усилия. Менее снобичной была компания.

Из разговоров о Николае Степановиче записываю следующие слова АА: "Цех собой знаменовал распадение этой группы (Кузмина, Зноско и т. д.). Они постепенно стали реже видеться, Зноско перестал быть секретарем "Аполлона", Потемкин в "Сатирикон" ушел, Толстой в 12 году, кажется, переехал в Москву жить совсем... И тут уже совсем другая ориентация... Эта компания была как бы вокруг Вячеслава Иванова, а новая - была враждебной "башне". (Вячеслав же уехал в 13 году в Москву жить. Пока он был здесь, были натянутые отношения.) Здесь новая группировка образовалась: Лозинский, Мандельштам, Городецкий, Нарбут, Зенкевич и т. д. Здесь уже меньше было ресторанов, таких Альбертов, больше заседаний Цеха, больше... (Обрыв.)

Мне надо выяснить, что из касающегося АА есть у Голлербаха. АА очень боится, что ее переписка с Недоброво в руках Голлербаха. (Когда Недоброво заболел туберкулезом и был отправлен на юг, его квартира в Ц. С. осталась пустая.. Всеми пустующими квартирами, представляющими художественную ценность, заведовал, по службе, Голлербах. Он не поленился, вероятно, узнать, что есть в квартире Недоброво, и если обнаружил там эту переписку, конечно, не постеснялся прибрать ее к рукам...)

Говорили о Мандельштаме. Я спрашиваю ее теперешнего, после частых встреч, впечатления от Мандельштама. АА отвечает, что очень хорошее, что он очень хорошо к ней относится...

АА: "Мандельштам очень хорошо сказал - он всегда, вы знаете, очень хорошо умеет сказать: "Впечатление такое, как будто надо всем во-... (Обрыв.)

АА читает мне отрывок из неоконченной поэты "Трианон", 10-я строка отрывка:

И рушились громады Арзерума,

Кровь заливала горло Дарданелл...

Больше я ничего не запомнил... О, несчастная, проклятая моя хилая память!..

АА говорит, что это поэта, что "тут и Распутин, и Вырубова - все были"; что она начала ее давно, а теперь "Заговор Императрицы" (написанный на ту же, приблизительно, тему) помешал ей, отбил охоту продолжать...

Я говорю АА, что у нее, по-видимому, много ненапечатанных поэм...

АА: "У меня только 2 поэмы и есть: одна петербургская, а другая вот эта - "Трианон"..."

АА сегодня лежит в постели в белой фуфайке. А в прошлый раз, в воскресенье, она была в темном платье и сказала мне тогда, когда у нее поднялась температура и она стала себя плохо чувствовать, что она первый раз решила приодеться, надела платье, и вот жар начинается...

К вечеру слабость АА очень сильна. Ей трудно поднять голову с подушки... Она задыхается... В 7 часов мерит температуру - опять сильный подъем: 37,7...

У АА часы сегодня идут так, как им хочется, - врут не то на час, не то на 2. Я иду смотреть на часы в контору пансиона. Вижу - 8 часов. А поезд уходит в 8. 22.

Я схватился за шапку... Спешно прощаюсь с АА, целую ее руку...

АА на прощанье кладет в карман шоколадную конфету - заботливо...

Нанимаю извозчика, мчусь на вокзал... Оказывается, часы в конторе тоже врут и до поезда еще 25 минут. Раздосадованный, жду.

В поезде начинаю записывать впечатления, но неохотно - нет настроения. Выхожу на площадку вагона, гляжу в окно, с бегущую темноту.

В Петербурге прямо с вокзала мчусь на трамвае на Исаакиевскую площадь к Зубовым, и от них только во втором часу ночи попадаю домой.

Когда сегодня я заходил зачем-то от АА к Мандельштамам (да, передать им приглашение АА пить кофе у нее), О. Э. со смехом подошел ко мне и сказал: "У нас несчастный случай произошел сейчас... Мы (О. Э. и Н. Я.) пишем акростих Анне Андреевне, но у нас выходит Ахмотова, а не Ахматова...

Смеясь и шутя, О. Э. читает акростих, добавляя: "Он глупый до невероятности"... Я его не запомнил. Его строчки перебирают фамилии и имена, не имеющие никакого отношения к АА, и причем тут АА - понять никак нельзя...