Чтение онлайн

2.12.1925

В час дня я пошел в Мр. дв. Впустила меня Маня. Шилейко мы оставили в его комнате, и я остался сидеть у постели. Плохо чувствует себя, и лежит. Но ей необходимо встать сегодня, чтобы провожать Шилейко. А в 5 час. она пойдет в Шер. дом обедать. Сильный мороз сегодня и в комнате холодно. Говорили о Г. И. (Иванове — В. Л.).

По поводу слов Жоры о Блоке. Можно подумать, что Блок с ним чуть ли не на короткой ноге был. Выходит также, что Блок "любил снимать квартиры в верхнем этаже", и еще много чего выходит по Жоре…

Но Жора допускался к Блоку один раз в год. Так уж было заведено: раз в год он звонил Блоку и просил разрешения прийти. Блок разрешение давал, и Жора шел к нему.

Надписи на книгах: "Это делаем все мы, грешные: нас просят, и мы надписываем книгу".

Блок очень долго жил на одной и той же квартире. Какая же тут может быть "любовь к верхним этажам"?

Блок, замкнутый, не любивший многолюдства у себя, всегда держал таких людей, как Жора, на большом расстоянии от себя. У него были друзья, которых он выбирал, руководствуясь своими особыми причинами — Зоргенфрей, Иванов-Разумник…

"Попробуйте пойти к Сологубу, интимно говорить с ним! А с Сологубом это легче, чем с Блоком!.."

Какой с виду Г. Иванов?

"Сладкий, льстивый, — еще больше, чем Всеволод…"

Г. Иванов начал свою литературную карьеру в кружке Грааль Арельского и И. Северянина. Оттуда его вытащили, и… он был в Цехе [11] .

Г. Иванов бывал в Цехе. Там он был тихим и скромным, даже пил втихомолку.

Недоброво знал английский язык плохо. Превосходно знал французский.

Стихотворение "Все расхищено, предано, продано…" написано летом.

Я рассказал АА о литературном вечере в "Балаганчике". Говорил, как там серо и скучно было, хоть все и хвалили — говорили: "хороший вечер"…

АА ответила: "Что же вы хотите больше от рядового литературного вечера? Ведь нельзя же, чтоб на каждом таком вечере публике дарили "Анчара"…".

Заговорил о том, что прозу на литературных вечерах нельзя читать, и АА вполне согласилась со мной.

О Каменском я говорил — сказал, как он читает. АА ответила: "Он всегда так читает… Он хорошо читает".

Просидев у АА около часу, я ушел домой.

В 4 часа ко мне пришел Н. Тихонов с Марией Константиновной, которых я ждал сегодня. А через несколько минут после их прихода пришел Всеволод Рождественский, которого я не ждал сегодня.

Говорили о Гумилеве, я показывал кое-что из имеющегося у меня, рассказывал. Говорили о влиянии поэта на поэта. Тихонов стал приводить примеры из английской поэзии, говорил о Барри Корнуоле, о Киплинге, о других, приводил пример из кого-то — строки совершенно совпадающие с его "Балладой о Синем Пакете": "Колесо к колесу…" — и т. д., а там — "шея к шее", "нога к ноге"… и т. д. Тот же ритм, те же образы…

Пили чай и продолжали разговор. Я прочитал несколько ненапечатанных стихотворений Николая Степановича. Всеволод распространялся и не стеснялся моим присутствием, рассказывая небылицы о Гумилеве. Потом мы перешли в столовую — обедать. Говорили о собаках, потом о Туркестане, куда Тихонов хочет ехать весной (он уже нашел попутчика). Маршрут предположен такой: Баку, Красноводск, Бухара, Ташкент, Аулиэ-Ата. Тихонов читает всю литературу о Туркестане и изучает его, чтобы ехать, имея уже знания.

Рассказывали — Тихонов и Мария Константиновна — о своем летнем пребывании в Териоках и о том, как они пешком, через болота и леса, ходили в Шлиссельбург и в другие места. После обеда перешли опять ко мне, но уже в 7 часов Тихоновы ушли — они обещали кому-то встретиться в кинематографе. Кстати — Тихонов увлекается кинематографом и полусерьезно говорит, что даже собирается играть для киносъемок.

Еще когда Тихоновы и Всеволод были у меня, мне позвонила АА и просила зайти к ней взять доверенность, написанную Шилейкой на мое имя, чтобы после его отъезда я мог получить в университете его жалованье за месяц, которое он отдает частично АА. В 7 часов, сразу после ухода Тихоновых и Всеволода, я поехал к АА. Застал в квартире полный разгром: Шилейко снаряжался в путь. Топилась плита, развешано было белье, раскиданы книги, платья, вещи… АА в кухне, одетая в белый свитер, хлопотала и возилась с едой, с бельем, с вещами. Предложила мне чаю. Шилейко налил крепкий чай в 3 чашки, мы пили, сидя за столом, а он — разгуливая по комнате. Дико острил, возился с Тапом, причем начал эту возню, неожиданно бросившись бегать вокруг стола. Тап с диким протяжным воем бросился за ним…

Говорили о разных литературных вещах — о Кузмине; Шилейко острит, будто про него говорили: "Послушайте, Кони — это не вы?" — так он дряхл был и стар в 14 году, после своих "лирических" похождений. Дразнил Тапа. АА смеялась и сказала: "Попробуйте взять Володину шинель… Тату не даст…" Я обманул "Тату" и взял шинель, пообещав ему, что пойду с ним гулять. А когда я сделал попытку не пойти, Тап обиделся. Чтобы он не разочаровался во мне, я позвал его гулять. И Тап, всегда охотно и долго гуляющий, сегодня страшно спешил и опрометью бросился домой, не дав мне даже дойти до угла и купить папирос. Когда я попытался его увести силой, он уперся всеми лапами и жалобно завыл. "Он боялся, что Володю увезут без него", — сказала АА, когда я вернулся. "Откуда он знает?"

Я попрощался с В. К. Шилейкой, пожелал ему счастливого пути, попрощался с АА и пошел домой.

АА после провожала Шилейку на Николаевский вокзал.

4.12.1925. Пятница

Вчера АА весь день пролежала в постели и не выходила из Мр. дв. Чувствовала себя плохо.

Сегодня утром я получил в университете 40 рублей — оставшаяся часть жалованья Шилейко (всего 70 р.), которую он предоставил АА. Сейчас же поехал на дровяной двор, купил 1/2 сажени дров и доставил их АА.

У АА меня ожидала рюмка коньяку, заботливо приготовленная ею, потому что сегодня сильный мороз. Странно мне было увидеть, что "здесь все то же, то же, что и прежде": АА лежит в своей широкой постели, вещи, мебель — расставлены так же, как они были расставлены до приезда Шилейко. Та же лампа на столе и я — в прежней, привычной позе, в прежнем кресле. И так же сквозь полузамершие стекла окна видны колонны углового — на Мойку и Марсово поле — дома. И опять скучный Тап, и опять примус, и опять в 5 часов уходящая Маня. Опять бульон и курица на ночном столике АА, и она в чесунчовом платье, под одеялом, с распущенными волосами и белой-белой грудью и руками. И справа от нее — на постели, у стены — книги, записки, заметки…

Я сидел у АА весь день и утомил ее сильно. К ней никто не приходил, только в 10 часов вечера должен был прийти Пунин. Я ушел часов в 7. Говорили мы очень много. Конечно, о работе, главным образом, но и обо всем, на все темы, на все, нас затрагивавшие…

АА получила письмо от брата из Александровска (Сахалин). Тот описывает всю свою жизнь с 19-го года. Вспоминает своего предка, Стогова, испытывавшего всякие трудности, лишения, но отважного и смелого путешественника. (Стогов, предок АА, ходил в Северный Ледовитый океан под парусами, пробирался сквозь льды и т. д.) АА по этому поводу говорит, что у них в семье все делятся на людей типа Стогова или — типа Мотовилова. (Мотовилова — мать Инны Эразмовны, кажется.) Одни — дельцы, умеющие выходить из всяких положений, богатеющие легко (например, один родственник АА сохранил до сих пор громадный дом в Киеве). Другие — полная противоположность первым.