Чтение онлайн

Аркадий снова попытался подавить приступ смеха, но безрезультатно. Лёля захохотала вместе с ним:

– Ты подслушивал?

– Так она шепчет громко, подслушивать не нужно. А я смирно сидел. Дрессированно…

Почему-то в эту ночь Лёля спала плохо, встревоженная разговором с Евой. Она долго перекатывалась с одного бока на другой рядом с Аркадием в постели, пыталась считать овец, и приятно думать, на что она потратит заначку, куда каждый месяц откладывала по сто долларов на прекрасное будущее. В смысле, когда это прекрасное будущее наступит и насколько оно будет прекрасным.

Но в голову настойчиво лезли предательские, совершенно нерациональные и непрактичные мысли: а вдруг Ева права? И есть что-то более важное, чем стабильная жизнь по незыблемым правилам. И, может, не сам человек строит свою судьбу, а есть что-то свыше. И оно, это свыше, лучше тебя знает, что тебе нужно, и его можно об этом просто попросить.

Такие вот мысли мучили стабильную Лёлю, потрясая основу её мировоззрения, и, в конце концов, не выдержав, она тихо встала и вышла на кухню.

Хотя Лёля могла просто взять с аптечной полки любое снотворное, она решила, что горячего молока для борьбы с бессонницей будет достаточно. Пока грела, смотрела бездумно в поднимающуюся белую пену. Запах горячего молока напомнил детство. Как-то Ева привела её к старому дому с пыльным затёртым временем барельефом. Им исполнилось лет по шесть, кажется. У подруги тогда был очень таинственный вид и две торчащие в разные стороны тугие косички. Они стояли перед домом, высоко задрав головы, всматриваясь в щербатую стену.

– Видишь? – спросила её Ева, показывая на барельеф.

– Что это?

– Это ангелы, которые нас охраняют.

– Всех? И тебя тоже?

– И меня. И тебя. Всех. У каждого есть свой ангел. Так один дедушка мне сказал.

– А твой какой?

Ева задумалась, разглядывая смутный барельеф. Затем указала:

– Мой? Во-о-он тот. Пятый в третьем ряду.

– Мне тоже тогда нужно выбрать, – заторопилась Лёля.

– Это не я выбрала. Он меня. А твой тебя выберет.

– А зачем человеку ангел? – спросила уже тогда практичная Лёля.

– Охранять. От всяких неприятностей.

Ева ещё раз внимательно посмотрела на барельеф.

– Только мой какой-то грустный. Думаю, у него у самого неприятности. Так что я его охранять теперь буду, – сказала она Лёле, и крикнула вверх. – Слышишь! Если тебя кто-нибудь обидит, скажи мне. Я заступлюсь!

Взрослая Лёля пила тёплое молоко и улыбалась, вспоминая маленькую Еву. Такая её подруга – тихая и незаметная на людях, но всегда идущая за своим сердцем. Которое, кстати, и приводило Еву, по Лёлиному мнению, в какие-то совершенно немыслимые дебри.

Лёля улыбнулась двум девочкам из далёкого прошлого.

– Всё у вас будет хорошо. В смысле, правильно. И не ныть мне тут…

С порога Еву накрыло вкусным старинным уютом. Деревянные половицы мягко пружинили под ногами и чуть постанывали. Ровно настолько, чтобы не раздражать напряжённые нервы, а придавать ощущение домашней таинственности. В прихожей было темно, но из комнаты ненавязчиво просачивался мягкий свет от торшера или ночника, приглушенный, не бьющий в глаза. Вокруг стола, застеленного допотопной кружевной скатертью с жёлтой от времени бахромой, стояли два кресла с накидками-воланами и диван с густо-фиолетовым покрывалом и такими же фиалковыми многочисленными подушками.

– Улёт, – сказала Ева.

Она уже давно не видела столько бумажных книг сразу. Во всю стену стояли забитые толстыми томами самодельные стеллажи. А там, где стеллажей не хватало, висели так же плотно забитые полки и еле сдерживали книжный натиск пузатые тумбы. Глаз непроизвольно выхватывал названия и авторов на вкусно потрёпанных корешках, и приходило понимание – всё, здесь можно умереть.

Впрочем, лучше – жить, годами завалившись в это кресло с книгой в руке, выбегая раз в неделю за булочками и кофе. Ева обернулась, чтобы посмотреть на счастливого обладателя такой библиотеки. В тёмном просвете коридорчика он маячил все ещё расплывчатым силуэтом.

– Значит, так. Вот тебе полотенце, мой старый спортивный костюм и тёплые носки. Приводи себя в порядок, а я заварю свежий чай.

Через полчаса блестящая чистотой и умиротворённая покоем Ева сидела за круглым столом и пила то, что хозяин дома называл чаем. С каждым глотком этого густого немного кислого, немного сладкого напитка в неё вливалось блаженство.

– Что в этом чае? – спросила она Адама.

Он улыбнулся и ничего не ответил. Только чуть качнул головой. И тут Ева сразу и вдруг поняла, почему он вызывает у неё ощущение поздней осени. В темном ёжике волос элегантной россыпью блестели белые пряди островками снега, только что высыпавшегося на подмёрзшую землю. И взгляд у него был такой же – словно под заледеневшей сверху суровостью и насмешливостью, дышала, ожидая весны, тёплая, живая земля. Адам казался молодым – лет двадцать пять-тридцать, не больше, но взгляд этот говорил Еве, что он старше. Гораздо старше.

Она оглянулась на окно: ночь не кончалась. Длинная-предлинная ночь в чужом доме. Предметы наполнились особым смыслом, тёмным, тайным; тени от оранжевого абажура тихо качались, плыли на редких дуновениях ветра. И ещё неясный полушелест-полушепот шуршал по комнате, наполняя её смыслом. Не было ничего лишнего, и в то же время не оставалось свободного пустого пространства.

– Что там шуршит, мыши? – пытаясь отыскать в этом раю хоть какие-нибудь порочащие его моменты, спросила завистливая Ева.

– Нет, мыши живут в саду. Это книги переговариваются между собой.

– Книги? Переговариваются?

– Тебе никогда не приходило в голову: книгам, застоявшимся на полке, страшна не пыль, а невостребованность? Невозможность передать то, что они держат в себе. Они от этого болеют и даже могут умереть. Знаешь, бывает так, одно и то же произведение почему-то хорошо читается в какой-то книге. Сладко, вкусно. А возьмёшь другое издание, совсем иное ощущение. Так вот – одна книга живая, начитанная, а вторая – мёртвая. Только буквы и страницы в ней остались. Оболочка. Я, конечно, не могу постоянно перечитывать свою библиотеку, вот мои книги и нашли выход из ситуации. Я уже привык к этому круглосуточному бормотанию, даже и не представляю, как бы жил без него… Здесь вещи воспитанные, но не запуганные. Они меня не боятся, но ничего лишнего себе не позволяют.

Вещи загудели одобрительно, и кресло робко погладило руку Евы подлокотником. Она с ответной нежностью провела ладонью по мягкой накидке, и кресло уютно замурлыкало.

– А я… – сказала вдруг Ева. – Получается, что я – именно такая оболочка, в которой остались только буквы и страницы. Наверное, меня давно не хотели прочитать. Поэтому дух и выветрился. Никаких талантов во мне, никаких надежд. Ничего интересного. Жизнь словно зашла в тупик. Я…

Адам покачал головой:

– Сама же сказала, что тобой просто давно никто не интересовался. Они спят, таланты, и проснутся, как только кто-то откроет тебя.

Она вздохнула:

– Я в этой проклятой электричке к гадалке ехала. Хотела узнать, что мне делать-то. Как из тупика выбраться.

Ева собиралась пожаловаться на Лёлю, которая совсем не понимала её мятущейся души, но тут в дверь робко постучали.

Адам крикнул: «открыто», и в комнату вошла миниатюрная женщина с большими ясными глазами. С первого взгляда она поражала удивительной гармонией, которая присутствовала в ней базисно и изначально. Это было не хорошее воспитание и не способность держать себя, приобретённая муштрой. Сразу чувствовалось: она родилась гармонично естественной. Не делала специально ровным счётом ничего, чтобы расположить к себе, но нравилась с первого же момента. Простое платье на ней смотрелось великолепно, и корзинка для покупок на локте выглядела произведением искусства.