Чтение онлайн

Только с братьями Иваном и Алексеем возникли проблемы. Один сдавал судно, на котором пришёл с Дальнего Востока в Кронштадт, второй безвылазно сидел в песках Средней Азии. Свадьба, без сомнения, дело исключительно важное. Но, если для Амалии, или как её иногда называли, Марии, это было смыслом всей её дальнейшей жизни — какого мужа выберешь, так и жить будешь, то для Григория Ивановича, при всей ответственносги выбора супруги, служба значила, несомненно, больше Бывает, конечно, что умная жена помогает мужу в служебном росте, но так везёт далеко не всем. Во всяком случае, все мои герои в служебных делах обходились и без помощи, и без советов своих жён, хотя в последнем я до конца не уверен. А что касается любви, то ничего определённого сказать нельзя: скрытным человеком был Григорий Иванович. Все его письма жене, сохранившиеся в архивах, написаны без особых эмоций, впрочем, и её тоже, довольно деловые Григорий Иванович меж тем продолжал борьбу с мздоимцами. Чувствуется, что копнул он глубоко и зацепил многих. Ему прислали домой стихотворный анонимный пасквиль под названием «Николаевский быт в 1857 году» на пяти страницах, начинавшийся так:

Он крепко схватился со своим замом по интендантской части контр-адмиралом Александром Игнатьевичем Швенднером. Видимо, сказалась взаимная личная неприязнь. Швенднер уже командовал пароходом «Колхида», когда Бутаков ещё только окончил Морской корпус Александр Игнатьевич был заслуженным офицером, много плавал, бывал, как и Бутаков, по служебным делам в Англии. Можно предполагать, что он считал своего нового начальника выскочкой и не очень разбирающимся в хозяйственных делах. То, что воровство в интендантстве всегда было, есть и будет, сомнения не вызывает. Интендантством занимались и Лазарев, и Корнилов, и Метлин. Но при них не было таких громких дел. Кто-то доложил Бутакову, что купец Киреевский и Швенднер состояли в сговоре по поставке морскому ведомству гнилой муки. Разбираться в таких делах должны специалисты, шашкой тут махать не следует.

Однако обычное хладнокровие изменило Бутакову. Он назначил комиссию из людей, которым доверял, и напрасно это делал. Уловив, куда ветер дует, те составили акт, из которого следовало, что во всём виноват Швенднер и некоторые из его подчинённых. Воспылавший негодованием, Григорий Иванович приказал арестовать купца Киреевского, опечатать его склад, и отстранил от дел Швенднера. О случившемся происшествии он срочно доложил в Петербург, представив материалы работы назначенной им комиссии. Великий князь тогда полностью доверял Бутакову и немедленно доложил обо всём царю. 22 июня 1857 года он написал царю, находившемуся в то время в Висбадене: «…В Комиссии ничего важного не было, как ты увидишь по журналу, кроме истории злоупотреблений Черноморского интендантства, открытых Бутаковым Мы почли необходимым принять экстренные меры, дабы можно было, хоть раз захватить что-нибудь на деле по горячим следам и чтоб это не исчезло, как, к несчастию, все крымские дела. Я послал туда моего Оболенского, на которого можно вполне положиться».

Князь Дмитрий Александрович Оболенский был директором комиссариатского департамента. Как и Бутаков, после своего назначения он рьяно занялся борьбой со злоупотреблениями в Морском министерстве. Между тем по результатам работы комиссии, созданной Бутаковым, на основании его доклада последовали жёсткие меры: «за злоупотребления и беспорядки по поставке провианта и мундирных материалов в магазины Черноморского интендантства» предали военному суду группу лиц: контр-адмирала Швенднера, семь штаб-офицеров, четырёх чиновников и двух купцов, имевших почётное гражданство. В результате Швенднера исключили из службы, часть офицеров разжаловали в матросы, лишили боевых орденов. Со всех взыскали стоимость имущества и продовольствия, оставив просто нищими. Ниточка, как выражаются авторы детективов, потянулась к ещё более крупным фигурам, в частности к адмиралу Метлину. Оболенский, в отличие от Бутакова, был опытным юристом.

Его комиссия подтвердила выявленные злоупотребления, но, как выяснилось в процессе его работы, виновными оказались совсем другие лица. Бутаков стал жертвой хорошо продуманной интриги настоящих преступников. Григорий Иванович не мог с этим согласиться: кому хочется так попасть впросак. Неудивительно, что Бутаков упорно настаивал на своей версии.

В донесении генерал-адмиралу он обвинил столичную комиссию в необъективности. Однако с ним не согласился Константин Иванович Истомин, председатель ещё одной, военно-судной, комиссии, назначенной для разбора «злоупотреблений, обнаруженных по интендантской части Черноморского управления». Попал в дурацкое положение и Константин, поторопившийся доложить царю непроверенные сведения.

Конечно, Швенднер, как обер-интендант, отвечал за всё происходившее в его службе, но доказательств того, что он сам участвовал в хищениях, не было. Бутаков, ознакомившись с результатами работы комиссий, написал прошение об отставке, но его рапорт был оставлен без внимания. Зато пришёл неожиданный выговор от великого князя за «неприличную придирчивость и неисполнение его воли» в деле о разборе севастопольских развалин. Об отставке с ним и разговаривать не стали. Авторитет Григория Ивановича у Константина и у царя в результате всей этой интендантской истории не рухнул, но трещина появилась, и не малая. Сохранилась запись: «Поставлено контр-адмиралу Бутакову на вид, что ему не следовало представлять начальству о контр-адмирале Швенднере и бывшем полковнике Трофимовском, как о главных виновниках в допущениях приёма от поставщиков недоброкачественного провианта, не имея для такового обвинения надлежащего основания, и когда по закону они не подлежали ответственности за означенный ущерб. Вследствие этого обвинения Швенднер и Трофимовский неправильно были подвергнуты аресту, и на имущество сих лиц неправильно было наложено запрещение…» Без вины виноватыми оказались также надворный советник Зимницкий, мещанин Скобликов и поселянин Выкрестенко, поскольку «причастность этих лиц к поставкам от почётного гражданина Киреевского не была обнаружена». Наверно, не очень приятно было потом Бутакову встречаться с ошельмованными им людьми. В довершение всех неприятностей имелось ещё одно обстоятельство, которое цепляло самолюбие молодого адмирала. Началась деятельность Русского общества пароходства и торговли. В мае отправился в первый рейс пароход «Дон». От правительства общество получило огромный кредит, ему предоставили на двадцать лет ежегодные субсидии. По приказу генерал-адмирала для службы на пароходах направили 126 морских офицеров и несколько сот матросов из состава Черноморского флота. В случае войны пароходы предполагалось быстро вооружить и использовать в качестве крейсеров. С командами занимались боевой подготовкой. Получалось, что полувоенная должность председателя пароходного общества капитана 1-го ранга Аркаса значила гораздо больше, чем должность заведующего морской частью контр-адмирала Бутакова Когда я писал об этих неприятностях Григория Ивановича, то в голове возникли строки из замечательного стихотворения Андрея Дементьева:

Винить в своих бедах Бутакову нужно было только себя самого, сказались его стремительное восхождение по служебной лестнице и отсюда — административная незрелость. Не только безуспешной войной с казнокрадами занимался в тот год Бутаков. Он пытался бороться и с некоторыми традициями на флоте. До войны командиру судна, идущего за границу, предоставлялось право выбрать себе старшего офицера и ревизора (офицера, ведающего хозяйством на корабле).

Бутаков нарушил негласную традицию, поставив право выбора кандидатов командиром, в зависимости от результатов смотра судна, вернувшегося из крейсерства у берегов Кавказа. Он ввёл порядок: получил командир замечание — лишился этого права. Восторга это нововведение на флоте не вызвало. Что касается офицеров, то, по мнению Бутакова, на заграничное плавание могли претендовать только отличившиеся в шлюпочных гонках либо знающие иностранные языки и окончившие с отличием Морской корпус или Штурманское училище. Сам он, как мы помним, в Морском корпусе успехами особенно не блистал. Григорий Иванович также во всеуслышание заявил, что назначать офицеров в заграничное плавание по чьим-либо просьбам не будет. Конечно, просьбы родителей, родственников и покровителей назначить для службы за границей чьё-нибудь чадо не прекратились, но Бутаков, по его собственным словам, решительно им отказывал. Как там было на самом деле, достоверно неизвестно. Думаю, без исключений всё же не обошлось. Принципиальность самого Григория Ивановича тоже давала слабину, когда касалось его собственных родственников. Брат Алексей застрял на Сырдарье и надеялся, что Григорий, занявший такую высокую должность, поможет оттуда выбраться. По его письмам чувствуется, как там всё ему осточертело. В письме Алексея Ивановича, которое Григорий получил 26 января 1857 года, есть грустная строчка, являющаяся, в сущности, упрёком: «… Грицко, вот и декабрь на дворе, а мы всё здесь…»

Григорий Иванович делал всё от него зависящее, чтобы вытащить брата из Средней Азии. Он использовал все свои связи, обратился за помощью к севастопольцу, боевому товарищу, Виктору Илларионовичу Васильчикову, который после войны занял важный пост директора канцелярии военного министерства. Но князю Васильчикову удалось «пробить» только командировки Алексею в Петербург и за границу. Брату Владимиру Григорий помог получить назначение командиром парохода «Прут» на Чёрном море.

В том году в Петербурге наконец-то собирались вместе три брата Иван, Алексей и Григорий. Но хотя Алексей был самый старший, у него после фамилии стояла цифра 2, у Ивана — 3, а у Григория — 1. Далеко обошёл он своих братьев, те всё ещё носили погоны капитан-лейтенантов, а он был уже контр-адмирал. Братьев принял наследник цесаревич, пригласил их на обед. После этого Григория Ивановича буквально засыпали приглашениями на обеды и балы. Среди желающих видеть Бутакова было много видных сановников империи, например президент Академии наук граф Дмитрий Николаевич Блудов. Поскольку Григорий Иванович получил звание генерал-адъютанта, то ему пришлось дежурить во дворце, что позволило лишний раз пообщаться с царём, что было также неплохо для служебного роста

По возвращении в Николаев на Бутакова вновь обрушилась масса дел. В Лондоне работали отправленные по его ходатайству офицеры. Они занимались приёмкой строящихся пароходов, закупкой различных механизмов и машин, сбором новейших сведений по морскому делу. Он внимательно читал все их донесения, давал указания, как действовать и на что обратить особенное внимание. В Севастополе приступила к работе по подъёму затопленных судов американская фирма Джона Говена, заключившая контракт с кораблестроительной экспедицией Черноморского интендантства. В Англии закупили оборудование Мортонова эллинга для верфи вблизи Николаева, возобновилось строительство кораблей в Николаевском адмиралтействе. Обширную переписку Бутаков вёл со своими старыми товарищами: Андреем Александровичем Поповым, Иваном Фёдоровичем Лихачёвым, которые информировали его о новостях в кораблестроении и политике морского министерства. Великий князь приказал Бутакову оказывать помощь Николаю Андреевичу Аркасу по всем вопросам, с какими тот обратится. Аркас об этом знал, и его просьбы, в которых нельзя отказать, следовали одна за другой. Получилось, что Григорий Иванович фактически оказался в подчинении у Аркаса, тем более что о воссоздании Черноморского флота речь ещё не шла. Бутакова раздражали многочисленные обращения тех, кому очень трудно было отказать, например вдове покойного адмирала Лазарева. Та просила место для Людвига Опацкого, всячески расхваливала его, а Григорий Иванович знал, что этого проходимца, проворовавшегося архитектора, бывшего строителя канатного завода, и близко нельзя подпускать к казённой службе. Бессильная ярость охватывала его, когда вместо приёмки боевых кораблей отправленные им в Англию офицеры, оставив все неотложные дела, занимались яхтами для царского семейства. Но что они или он могли сделать? В общем, Бутаков тяготился службой на берегу и чувствовал себя не на месте. Он обратился к великому князю Константину с просьбой перевести его на Балтику. В ответ получил вежливое письмо Краббе, в котором сообщалось, что в просьбе Григорию Ивановичу отказано. Бутаков жаловался в частных письмах Головнину, что в его распоряжения постоянно вмешивались, забирали лучших офицеров для службы в пароходной компании Аркаса. Видимо, рассчитывая, что через Головнина его слова дойдут до великого князя, Григорий Иванович писал ему: «Неужели сочтут капризом, если я, видя невозможность делать какие-либо соображения для будущего устройства доверенного мне управления при таких распоряжениях, буду просить лечиться за границу от невыдуманной болезни?» Но эта слабая угроза на руководство морским министерством не подействовала.

В 1857 году Григорию Ивановичу написал рапорт лейтенант Николай Иванович Красовскии. Лейтенант служил в Феодосии на должности командира брандвахтенной канонерской лодки. Должность, прямо скажем, не ахти какая, но после войны, когда офицеров было много, а должностей мало, и такая должность давала возможность получать жалованье и существовать на него.

Лейтенанта куда-то собирались перевести, а он мечтал прослужить в Феодосии ещё год. Феодосия для тех, кто там не бывал, — не самое плохое место на земле. Но лейтенанта прельщала не курортная местность, а возможность заниматься живописью у Ивана Константиновича Айвазовского, который жил там, в роскошном собственном доме. Айвазовский неоднократно встречался с Бутаковым, когда писал картину «Бой с “Перваз-Бахри”», льстиво называл его покровителем всего полезного и прекрасного. Художник посоветовал лейтенанту лично обратиться к адмиралу, сославшись на него. Бутаков пошёл навстречу офицеру, тем более что знал его по службе на пароходе «Крым». Известно ему было и об увлечении Николая Ивановича живописью. Впоследствии Красовский получил широкую известность как скульптор и живописец. Некоторые его картины приобрёл великий князь Константин. Картины боевого морского офицера, участника Синопского сражения, командира батареи во время осады Севастополя, награждённого орденом Св. Георгия 4-й степени, и сейчас хранятся в Центральном военно-морском музее. Какая-то заслуга в том есть и у Бутакова.