Адонис Индиго
Шрифт:
Больной пускай пока выздоравливает. Очень надеюсь на это. А мы тем временем будем собирать информацию. Надеюсь, при определенном везении нам удастся обнаружить нечто, дающее ключ к разгадке. Пока все. Сейчас пора получить поздравления из Москвы. Ступай.
II
Феликс Виссарионович Метельков лежал в отдельной палате Таежногорской районной больницы. Правильнее сказать, не столько лежал, как последние пять суток в коме после того, как его под усиленной охраной и с небывалой осторожностью перевезли из поселкового фельдшерского пункта, сколько медленно и как бы нехотя возвращался к земной жизни.
Сознание покачивалось, колыхаясь как медуза в морской пучине, болезненно неправильно сваливалось с нужной оси и затем, круто свернув в сторону, пропадало. Зарождалось вновь, приподнимаясь к слабо сереющему верху, камнем обрушивалось в черноту бездны…
Родился и провел детство с отрочеством Феликс в небольшом промышленном городе, заложенном в междуречье двух сибирских рек в первые послевоенные годы и расположенном в пятидесяти километрах от областного центра.
Рос он вторым ребенком – старший брат Артем был тремя годами старше – в семье советских интеллигентов: отец – Виссарион Евгеньевич, когда-то жизнерадостный, начитанный и остроумный молодой человек – был кандидат наук и работал научным сотрудником в небольшом филиале известного Башкирского института, арендующем обшарпанное двухэтажное здание на окраине; мама – Надежда Михайловна – была хорошая женщина и работала учительницей начальных классов в близлежащей школе. Ее многие любили.
Обычными состояниями отца были взвинченность и нервозность, которые часто переходили в истерику, а следом – в глубокую депрессию: отец был непоколебимо глубоко убежден как в своей научной одаренности и исключительности, так и в бессовестной недооценке его очевидных талантов руководством.
Виссарион Евгеньевич спиртное употреблял редко, рюмку-другую мог опрокинуть по великим праздникам, но и без того денег едва хватало от получки до получки. Заем в семье был табу, зато за неделю до ожидаемой выдачи зарплаты отец, пересчитав оставшиеся гроши (деньгами в семье распоряжался исключительно он), сначала впадал в подавленное настроение, а затем, узрев или за неимением выдумав повод, обрушивался с обвинениями на жену: «мясо на рынке ближе к обеду надо было покупать, хлеб с макаронами на улице такой-то всегда на три-пять копеек дешевле, за детьми не смотришь: штаны на три года планировали, а он – бездельник – за полтора их до дыр протер». Ну и в том же духе: гундел под нос, распалял сам себя. Заведясь, вскакивал, носился по всем сорока квадратным метрам квартиры, взвизгивая, – мама на кухоньке тихо плакала. Частенько хватался за ремень и лупцевал детей несоразмерно содеянному, а то и просто так, из куража, – причину воспаленный мозг легко находил. Правда, надо отдать ему должное, после переживал, виновато помалкивал, стыдился как-то. Артем, став постарше, – лет десяти – предчувствуя надвигающуюся порку, убегал на улицу – отцову блажь принимал на себя Феликс. Спасался он на кухне, пряча заплаканное лицо в материной юбке. Мама гладила по светлой головке, говорила что-то теплое, ласковое.
Виссарион Евгеньевич не позволял себе опускаться до подклейки обоев, ремонта электропроводки, кранов и, упаси Господь, унитаза: обои махрились грязными краями, розетки болтались, покидая гнезда от случая к случаю, краны дружно капали, превращая ночи в китайскую пытку, унитаз всхлипывал, чаще рычал.
Такими запомнит Феликс родителей, много позже поняв: отец был слаб, согнут жизнью и не имел покоя, хотя в душе и неплохой человек; мама была слаба, но добра и покойна.
Сам Феликс рос тихим, задумчивым и любознательным ребенком, в отличие от старшего брата, который был шумным, открытым и всегда знал что делать. Мама говаривала, что Артем пошел в дедушку по отцовской, а Феликс – по ее, материнской линии.
Артем учился посредственно, руководствуясь принципом: «лишь бы отвязались». Придя из школы и наскоро наевшись, что под руку попадет, надолго убегал на улицу: весной запруживал веселые ручьи, мастерил кораблики – домой возвращался хоть выжимай; летом гонял по двору мяч, спонтанно – втихую от родителей – срывался с товарищами на речку купаться; осенью жег собранные дворниками в кучи листья; зимой помогал заливать каток, играл в хоккей, толкался с пацанами до остервенения за право первым забраться на горку.
Феликс уличными делами не интересовался, дворовых ребят сторонился, и быть ему не раз биту, если бы не признанный авторитет брата. Дома много читал, иногда во время чтения надолго задумывался, отрешался от мира сего. Мать, если случалось ей в такие моменты бывать поблизости, робея и любяще поглядывала на одухотворенное лицо сына.
Учеба давалась легко: к естественным предметам имел тягу, гуманитарные – терпел.
Историю с географией еще куда ни шло, языки же вкупе с литературой и даже ботаникой и биологией считал надуманными и поверхностными, не отображающими суть вещей. Принудительные занятия физкультурой, изготовление дверных шарниров в школьных мастерских, мытье парт и подметание по кем-то установленному графику школьного двора считал полным идиотизмом.
Мнений своих он старался не выказывать, но на уроке, к примеру, русского языка мог подолгу – пока не накроет учитель – разгадывать головоломки или просто витать в облаках.
Обычным для Феликса делом было увлечься в дни каникул изучением логарифмов, химией в качественных реакциях или астрономией; просиживать за кухонным столом над полюбившимся предметом до глубокой ночи.
В старших классах Феликс стал регулярно побеждать в городских, а затем – и в областных олимпиадах по математике, физике и химии. Выходил в призеры и на всероссийских олимпиадах. Правда, решив выступить, например, в соревновании по математике, он мог без всякого сожаления, но к вящему разочарованию имевшему большие надежды учителя, пренебречь химической олимпиадой.
Как бы там ни было, с окончанием школы – несмотря на большое желание педагогов-гуманитариев поставить Феликсу в аттестат большие красные двойки – все образовалось, и перед ним был открыт путь в самые престижные университеты страны.
Стоит сказать, что брат Артем двумя годами ранее и по доброй воле ушел служить в Военно-Морской флот: он считал, без этого настоящему мужику никак нельзя.
III
– Шой-то Вы, господин Барабан, какие-то запечаленные,– слеза на глаз наворачивается, на Вас глядючи, руки чешутся погладить Ваш аристократический шишкастый черепок. Стряслось, поди, чего? Дай угадаю: тачку поцарапал? Али нет,– однако, любовь первая, окаянная, от старости окочурилась. Угадал? Не стесняйся: поплачь, соплями пошмыгай. И я с тобой, раз такое дело, тоже всплакну, повсхлипываю. Времени у нас полно…
– Ты вот смеешься, босс,– а радости мало… Не подобраться к нему – обложили крепко: двое СОБРовцев у палаты круглые сутки; на дверях – кодовый замок; на окнах – сигналка. Даже сестер на своих поменяли: по виду – мужики в юбках, на лясы не разведутся. Ну, да видали мы и не такие понты… Че, шеф, думаю я – раз таки дела,– «Мухой» шмальнуть самое время!
– Именины когда у тебя, Барабашка?
– Да через два месяца с довеском, а что?
– Что-что? Мыслю я, в тему сканает, ежели мы с ребятами в энтот самый великий день рождения твоего, родной, штаны ковбойские тебе подарим! С заплатками кожаными, с железками блестючими – как полагается! А для полного комплекта к имя – велосипед трехколесный с фонариками, с погремушками, с гудком из клизмы: пущай народы все – не токмо бодрствующие, но и остальные просыпающиеся и пьяные,– лицезреют и слухают, кто в городишке самый крутой бандюган. Бурляк со страху, поди, под кровать жить переедет!
– Обидно, босс…Че я, отстой прополосканный? Два года на деле: проколов, слава богу, не допускал; работаю – день не день, ночь не ночь. Если надо – и в выходной, и в праздники. Шлепок вон «бэху-семерку» взял, а Барабану верному – велосипед. Обидно…
– Ты, герой труда, ордена погоди на себя навешивать – не на заводе работаешь. И про проколы первый и последний раз слышу – тебе известно, что у нас за проколы полагается. И в откат ты уже не можешь пойти – знаешь много… Что касается Шлепка, то он хоть и не семи пядей, а прибыль в общак делал, когда ты еще заборы похабщиной украшал. И вообще, западло нос ребятам в карман совать: узнают – без носа останешься. А может, и того похуже.
Я рассказываю все это, Вовик, потому как работой твоей доволен. В целом. Огрехи отношу пока на недостаточность опыта: понимаю, чтоб мастером дела стать – срок нужен. Не хочу, чтоб по собственной же глупости сгинул ты молодым. Но больше не буду. Сделаешь правильные выводы, делом докажешь, что нужен,– из говна вытащу, человеком сделаю.
Убирать беглого пока не надо. А теперь слушай внимательно…
Отпустив Барабана, Шкант поднялся из-за стола, окинул отсутствующим взглядом дорогую, сделанную на заказ в Скандинавии, обстановку кабинета, прошел к выходу, распахнул дверь в приемную. По углам в креслах привычно расположились телохранители Бидон и Лукас: первый – сажень в плечах, массивная челюсть и тяжелый взгляд маленьких глаз из-под насупленных бровей, из бывших боксеров и десантников (его Шкант нашел сам),– с трудом втиснулся в огромное кресло; второй – невысокого роста, чернявый, очень подвижный с быстрым взглядом карих глаз и обманчиво-дружелюбной улыбкой (его навязали воры) – был чрезвычайно опасен. Симпатичная, с приятным неиспорченным лицом студентка-заочница из местных секретарша Валентина сосредоточенно шлепала ловкими пальчиками по клавиатуре.