Чтение онлайн

Работа в приюте учит вести «окопные войны», то есть всегда надо быть начеку, чтобы немедленно среагировать, потому что, если хоть на секунду отвлечешься, то вернуться на место будет очень не просто. Сразу после начала работы в приюте придется учиться проводить процедуру эвтаназии. Приходится быстро привыкать к смерти, потому что приют не хочет тратить время на животного, если по его состоянию и так понятно, что оно в любом случае отправится в крематорий. Примерно так же понятно по состоянию новорожденного, будет он жить или умрет. Легко представить работника приюта бесчувственной машиной или роботом. Но намного сложнее понять, что это не так. Я никогда не встречал людей, которые так бы отдавались своему делу, так бы беспокоились о животных. Приютские работники – люди особенные: изо дня в день они помогают несчастным зверям, но в тоже время находят силы на убийство своих «питомцев».

Ветеринар в одной из клиник, и где я проходил обучение, специализировалась на стерилизации животных. Она буквально выгорела на своей работе, и ей действительно не стоило работать в ветклинике, где нагрузка была нереальная. Конечно, я был новичком, но нужно было быть слепым, чтобы не видеть плещущие через край чувство обиды и возмущение. Я помогал ей на операции по стерилизации (но по сути это был 11-часовой аборт). Кажется, внутри собаки было шесть или семь щенков, врач доставала их из тела матери, а я вкалывал им пентобарбитал натрия [11] – мы его называли «голубой нектар» – и эмбрионы становились синими. И хотя и прошло пятнадцать лет, я до сих пор помню, как щенки пищали, когда в них входила иголка. Тогда я действительно хотел доказать, что могу принять такую истину, мне не хотелось выглядеть наивным или спросить: «Зачем убивать щенков, если можно их вышвырнуть за дверь, когда они немного подрастут?»

И когда я делал очередной укол, врач ответила мне довольно холодно и сухо и, видимо ей это приходилось делать в миллион-сотый раз: «Еще раз, как тебя зовут?»

– Джексон.

Укол, писк щенка.

– Так, Джексон, – уголки губ опустились презрительно. Она произнесла мое имя так, будто это было имя ненормального дядюшки, который избивал ее, когда она была маленькой.

– Джексон, это именно то, что случается, когда люди не стерилизуют животных, – очередной мертвый эмбрион упал в огромную чашку. Она использовала эти моменты в качестве запятых в собственной речи. И хотя я был в шоке, когда она продолжила, я все-таки смог осознать, что это неясная тревожная дрожь сначала приняла форму тошнотворного страха, а потом превратилась в ярость. Я попытался хоть как-то прийти в себя и подумал: «Я не один из этих, кто бездумно заводит собак и позволяет им плодить детенышей, сучка. Я другой, я один из тех, хороших парней».

Я вдруг вспомнил Лонни и его комментарий по поводу того, как я ударился о свой двухфутовый керамический бонг накануне – «усталость от сострадания». Или говоря иначе – притупление чувства сострадания. И чем больше я думал, тем больше убеждался, эта врач – олицетворение этого явления. Я понял в этот момент, что неважно, сколько я проработаю с животными, но эта женщина займет свою страницу в моем личном неписаном словаре. Еще Лонни мне сказал, что такое восприятие обыденно для работников приюта, и по его опыту, оно незаметно подкрадывается и овладевает тобой. Вот ты убираешь дерьмо, вот пишешь отчеты и заполняешь бумажки и – бац! Вот ты уже используешь трупики эмбрионов щенков как знаки препинания – а это конец! Вот ты заботишься о животных, чувствуешь реальную симпатию к ним, и эти эмоции со временем становятся только сильнее. И тут раз – и ты перешел черту, понимаешь, что что-то не так и начинаешь винить всех подряд. А потом все становится на свои места, и ты перестаешь просто замечать это чувство.

Очевидно в тот момент я еще не был близок к выгоранию. Я спускался по склонам в довольно нервном темпе, жил той новой жизнью, в которой я был защитником животных. Конечно, было кое-что еще, не столь очевидное, скрытая ветка – то, что я скрывал и за что меня можно было схватить – мой энтузиазм и маленькая ложь, которую я отлично разыграл, будучи лучшим в мире актером. Эвтаназия – это то, в чем у меня абсолютно нет опыта, но сейчас она мчалась мне навстречу, как бейсбольный мяч, брошенный крутым игроком высшей лиги.

Когда я увидел свое имя в ежедневном расписании в графе «Эвтаназия/Кремация», то начал нервничать, и очень сильно. И как бы я ни горел своей новой ролью защитника животных, который заботится о братьях наших меньших, и ни думал о своей собственной персоне, все-таки меня не покидала тревога. На каждом углу, в каждой щели приюта стояла смерть, стояла и ждала, когда же мы перестанем бороться и смиримся с неизбежным. Моя наивность подводила меня. Я знал, что буду делать это: я поклялся быть членом команды, и я должен был усыплять животных.

Эвтаназия уравнивала нас. Все мы были равны в глазах холодного и мрачного последнего дома в квартале. А на тяжелой металлической двери, которая скрывала крематорий, велся счет усыпленным, а к тому моменту, как я устроился на эту работу, ее перекрашивали уже несколько раз. Нам приходилось украдкой проносить убитых животных в крематорий через заднюю дверь приюта, убедившись, что в коридоре не шастают посетители.

Первым животным, при усыплении которого я присутствовал, была собака – полукровка, смесь питбуля и еще чего-то. А сейчас, к слову, большая часть животных, которых убивают в приютах, относятся к этой породе. Этот пес был напуган, и его вели на специальном поводке, похожем на палку, поскольку он явно одичал, и его поведение предсказать было невозможно. Для того чтобы не расклеиться, я решил сосредоточиться на своей задаче. Подойти к холодильнику. Взять успокоительное. Отмерить нужное количество вещества в зависимости от веса, чтобы «успокоить животное». Ждать этого самого успокоения. Мы использовали смесь кетамина и ромпуна. Одним из побочных эффектов этого коктейля было диссоциативное состояние, сопровождающееся галлюцинациями, которые приводили к тому, что животное мотало головой из стороны в сторону, как будто следило за полетом теннисного мяча. Поговорить с животным. Быть его защитником в этот, пожалуй, самый ужасный момент в его жизни. Держать себя в руках. Черт возьми, Джексон, дыши, ритмично, но медленно, потому что даже будучи под действием препарата, зверь быстро поймет, что и тебе страшно, и напугается сам. Набрать голубого нектара. Сколько это займет времени? Еще совсем недавно животных массово усыпляли в газовых или декомпрессионных камерах. Сейчас же мы пытались создать более комфортные условия. (Кстати, мы работали в темноте или при свете? Они были одни или с людьми?) Дальше. Обездвижить пациента: повернуть голову зверя в сторону, чтобы зубы были как можно дальше от руки человека, который делает укол. Вспомнить, как найти вену на передней части лапы, если не получается, то искать на задней. Пока я здесь работал, научился делать инъекции самых разных препаратов: в брюшину, внутримышечно, внутривенно и даже в сердце, когда животное вроде бы мертвое, но сердце еще бьется. Я даже узнал, под каким углом надо вводить иглу в вену, чтобы не порвать ее. (Вот это был сущий кошмар, особенно если при эвтаназии присутствовали владельцы. Ты не хочешь и не можешь искать другую вену, чтобы не мучить и так уже замученное старое животное, особенно когда его печальный хозяин стоит перед тобой и видит все это.) Все, чего ты хочешь, это спокойствия для питомца. Конечно, эта мысль звучит довольно дико в подобной ситуации, но нужно делать свое дело. Тот пес, помесь питбуля и еще не пойми чего, в моих руках. Я фиксирую собаке голову и шею. Одри колет. Я слышу его последний вздох, и он уходит. Аккуратно кладу на полотенце, на котором он лежит. Минуту или около того молчу. Эта привычка появилась у меня именно тогда. Не то чтобы я скорблю по животному, а просто даю время собаке или кошке свыкнуться с новой для него или нее реальностью. Такой подход помогал мне воспринимать и жизнь, и смерть как что-то переходное. Я так часто видел, как уходит жизнь, что даже сосчитать не могу. Я никогда не принимал смерть как должное, неважно, были ли это мои животные или чужие. А вот здесь надо сказать: «Я не монах, а смерть – это отстой. Терять красивых животных, потому что “так надо”, – ужасная боль, постоянная, но простая и понятная. И со временем я сделал выбор не принимать её. Да, работу нужно делать, и я буду, но все равно буду искать другие пути решения проблем: я буду пропагандировать стерилизацию животных, и буду работать с животными, чтобы исправлять их поведение. Я смогу помочь хозяевам держать себя в руках, держать эмоции под контролем, которые в большинстве случаев были причинами попадания животных в список смерти, а дальше в холодную мрачную комнату в последнем доме в квартале».

Именно поэтому в первый раз меня так ранила дискуссия с одним человеком об эвтаназии на вечеринке. Он не был приютским работником, или, как он выразился, «защитником благополучия животных». Наш разговор принял иной оборот, когда он произнес: «Я никогда не встречал зверей, которым нужно было умереть в приюте». Теперь у меня появился опыт общения с людьми, которые считали меня нацистом и еще невесть кем. Казалось, на той вечеринке кто-то что-то подсыпал мне в бокал, пока я не видел. Это было самое серьезное и жестокое оскорбление, выданное в форме глупой шутки. Я онемел и не мог сказать ни слова. И тогда родилась обида.

Одна моя подруга Лили, которая работала волонтером в приюте, знала об этом и буквально с головой окунулась в работу в «Обществе лучших друзей животных» [12] в начале 90-х. Она занялась тем (за свой счет, конечно), что говорила с людьми, которые собирались сдать своих питомцев в Общество защиты животных, и советовала им отправить зверей к «Лучшим друзьям», в Юту, где был организован огромный приют для несчастных. Она приводила главный аргумент «за» – отсутствие эвтаназии. Был ли я… Глубоко обижен? Завидовал? И то, и другое. Где-то в глубине моего сознания мелькала мысль, что я бы хотел работать в том месте. Но мир, где животных не убивают, не существовал, была лишь модель подобного мира. И кому-то приходилось иметь дело с обществом, где принято все ненужное выкидывать.

Я двигался в верном направлении. Число животных, убиваемых в приютах каждый год, сократилось: раньше было 10 миллионов в год. А сейчас стало четыре. Но есть одно «но», и как бы мне не было грустно это говорить – количество мест в приютах и людей, желающих взять питомца, намного меньше, чем убиваемых животных.

Я ни в коем случае не говорю о тех особях, которых мы называем «кошачье сообщество». Они наши дикие товарищи. Мы отлавливаем их, стерилизуем и отпускаем обратно, в их привычную дикую среду. Они живут значительно меньше, чем другие их собратья, но мы не можем просто поймать их и убить. Они не принадлежат и никогда не принадлежали нам. Нет, я говорю о тех животных, которых оставили на улице выживать, о тех, которые сбежали когда-то и вряд ли уже смогут жить в доме. Таких наша забота в приюте делала абсолютно неуправляемыми и попросту злила. А нам не хватало ресурсов и даже мест! Умереть в приюте рядом с приютским работником, который хоть как-то пытается выразить сочувствие и подарить хоть немного любви, или же погибнуть на улице изможденными, ранеными, одинокими – вот между чем и чем приходилось выбирать животным. Та любовь, которую они получали от нас как бы мимолетно, все-таки была реальной, настоящей.

Все великие мысли, находящиеся в зачаточном состоянии, приходят с молоком матери и подпитываются «праведным гневом». Вот тогда наступает время гневных речей, и мы тычем пальцем в поисках виноватых. Это хорошо, потому что мы развиваемся, когда злимся. Но неизбежно пальцы перестают тыкать, а руки опускаются вниз – вниз, обратно к работе. А эта работа обычно грязная.

Сейчас все-таки движения, выступающие против убийства животных, преобладают, а такие организации, как «Лучшие друзья», уже знают, как изменить сложившуюся ситуацию, а не просто составляют планы. Но все еще много и других людей, которые собирают информацию, а потом с пеной у рта доказывают, что животные умирают в приютах из-за халатности сотрудников. Это те люди, которые употребляют слова «нацист» в отношении меня, те, кто постоянно говорят так и о других. Что? В самом деле? Вы обвиняете администрацию и работников приюта в том, что они убивают, потому что бессердечные и ленивые? Простите. Безыскусность – это одно, а вот она же, прикрытая праведностью – уже нечто другое. В таком случае, все, кто поносят приюты, и кто только вопит «нет убийству животных» и не предлагает никакого альтернативного варианта решения проблемы, – идите к черту! Все приюты, «не убивающие» животных, которые сначала берут слепых котов или старых и больных псов, чтобы получить пожертвования, а потом выкидывает несчастных животных обратно на улицу – идите к черту! А также все те, кто насмехается над приютами, где усыпляют животных, те, кто считает нашу работу грязной – тоже идите к черту. Дважды!