Чтение онлайн

А тем, кто любит животных и всячески помогает приютам, надо иметь смелость и посмотреть правде в глаза: ваши пожертвования проблему не решают. Я не пустослов по натуре. Но «не убий», как единственное и очевидное решение вопроса, до сих пор воспринимается работниками приюта как оскорбление животных и всей системы. Ты можешь злиться на систему и менять ее. Мы работали с животными, потому что любили их, и любили так сильно, как никогда не любили людей. И каждый из нас отчаянно хотел, чтобы настал тот день, когда наша помощь не потребуется. И если все вы сомневаетесь в этом, то идите к черту!

Усыплять животное – это одно, а вот слышать причины, почему хозяева хотят убить своих питомцев – это абсолютно другое, что-то за гранью понимания. Четырнадцатилетнего кота хотели сдать, потому что в доме, где он жил, должен был родиться ребенок. Один пес болел раком, и его хотели убить, потому что у него был… рак! В особо тяжелые дни подобные причины выводили нас из себя.

Один парень принес очаровательного родезийского риджбека, принимала его моя подруга Марта.

– Мне, правда, очень жаль его отдавать, – сказал парень.

Марта опустилась на колени перед псом и потрепала его за ухо.

– Почему вы не можете его оставить? – спросила она, одновременно отправляя пса в питомник.

– Я переезжаю.

Марта похолодела.

– Черт возьми, куда вы переезжаете? В Китай?

Больше в приюте она работать не смогла.

Мы успокаивали себя, точнее внушали себе мысль, что все эти люди, которые приносили своих питомцев нам, хотя бы не бросали их на улице на произвол судьбы или не оставляли в пустующих квартирах и домах. А это происходило с поразительной регулярностью. Мне кажется, что то, как люди обращаются с животными, иной раз хуже, чем усыпление несчастного пса или кота. Я был посланником. Всего лишь. А сообщение пришло из того места, где было решено не ценить и вообще не обращать никакого внимания на существа, неспособные разговаривать или ходить на двух ногах. В таком случае, разве могло это не вдохновить меня на перемену ценностей и веры, на новые идеалы? Быть рядом с бродячей собакой, буквально держать ее за лапу, баюкать, говорить слова любви, пытаться хотя бы в последние часы или минуты жизни животного показать, что есть в мире любовь. Я знал, что в этом перевернутом мире я делал больше хорошего, чем плохого.

В приюте не существовало такого понятия, как «обычный день». Я никогда не думал, выходя из дома, что сегодня будет такой-то день. Я пришел сюда с места, где утром я брал зубную щетку в руку и отправлялся чистить аудиокниги, и это нехитрое занятие занимало у меня все 8 часов рабочего времени. В ОЗЖ мой день был намного активнее и суматошнее, потому что постоянно что-то происходило. Однажды моя группа «Pope of the Circus Gods» выступала на ночной вечеринке в Хилле, районе Боулдера, где тусили студенты, и утром я проспал, не услышал будильник. Было несложно, я же жил в халупе без окон. Единственное, что могло меня разбудить, если я не услышал будильник, так это переполненный мочевой пузырь и солнце, бьющее в глаза. Когда просыпаешься, чтобы пописать, а у тебя нет водопровода и туалета в доме, то идешь на улицу, «в удобства снаружи». А солнце уже с утра шпарит как сумасшедшее. Поэтому, если не взять бутылку (вчерашняя выпивка) и не использовать ее вместо солнечных очков, то можно получить жесткий удар по голове (не буквально, конечно) – яркий свет режет глаза, голова начинает болеть невыносимо. Мобильников тогда еще не было, да и стационарным телефоном мне тоже разжиться не удалось. Я был совершенно изолирован от мира.

Когда я понял, что произошло, то рванул на работу, потому что не хотел ее потерять. Только когда я вошел внутрь здания приюта, я понял, что умудрился добежать из своего сарая до машины, доехать до приюта и даже перебежать через грязную каменистую улицу около работы БОСИКОМ! Возвратиться домой означало бы перевалить всю свою утреннюю работу на плечи других работников, поэтому я трудился в резиновых сапогах, которые носили мы все. Сапоги было одного размера, огромные и неудобные, и обычно мы обували их поверх своих ботинок. А в этот день я работал в них босиком, ноги ужасно потели, а когда я ходил, то раздавался препротивный звук, как будто я пердел. Но этот день стал днем открытий для меня: заботиться о том, кто смотрит на меня, ждет моей ласки и внимания (тот, кому я, возможно, найду новый дом), и в то же самое время не обращать внимания на собственные нужды – действительно нечто. И если бы я знал, что заботиться о кошках – мое призвание, это были бы другие чувства. Я никогда в жизни не идентифицировал себя с «кошатником». Думаю, стоит уточнить. Я вырос с собакой, в школе у меня была кошка, но в общем-то сильной привязанности ни к кому у меня не было. И я не могу вспомнить конкретного момента, когда на меня снизошло озарение, и я сказал себе: «Вот оно!» Такое уже случилось один раз в моей жизни, и это было связано с музыкой.

Со временем я узнал, что в основном приюты ориентированы на собак – и наш, и другие, в которых мне довелось побывать. Эдакая собакоцентрическая модель мира. Мы конечно же любили кошек не меньше, чем собак, но, в отличие от котов, собаки больше понимали и были обучаемы. В приюте мы дрессировали псов, плюс ко всему хотели облегчить им социализацию в новой среде: послушных псов чаще забирали в семьи. В нашем приюте было много возможностей для собак.

Для кошек меньше. Они содержались в одиночных металлических клетках, окруженные всяческими потенциальными угрозами в виде враждебных рук, ног и неизвестных запахов. У волонтеров, которые работали с кошками, не было специальных поводков, как у тех, кто занимался псами, поэтому котов мыли, расчесывали прямо в клетках или переносили в пустые комнаты, где обычно мы встречались с потенциальными хозяевами. Такой порядок не помогал избавить котов от беспокойства, и они испытывали это чувство постоянно. В отличие от собак, все коты, которых мне довелось наблюдать в питомнике, пытались спрятаться: они либо поворачивались спинами к прутьям решетки, либо забивались в угол, либо зарывались в подстилки. Потенциальные усыновители, стоя перед клеткой и видя такое поведение, думали, что коту грустно и печально. А кто захочет взять несчастного кота? Каждый такой зверь, который отказался смотреть на своего потенциального хозяина, был усыплен напрасно. Эта кошачья «грусть» стала для меня новым стимулом для развития. Я начинал понимать, как мое «я» влияет на поведение кошек, в то же время я стал различать понятия «моя кошка» – «не моя кошка».

Один взгляд, один шаг по направлению к клетке, лапа между прутьями клетки. Я начал читать книги о кошках, об их поведении. Я читал все, что мог достать. Я проглатывал каждое слово. И я говорю, что для парня, которому трудно читать что-то без картинок, это было реально великим достижением. И когда я читал что-нибудь про кошек, то мог сразу же пройти в питомник и проверить. Впервые я использовал элементы игры и поощрений в работе с обезумевшими кошками, которых должны были усыпить некоторое время спустя. Я просто взял их после работы и некоторое время играл с ними, одновременно пытаясь выяснить, какой вариант больше подходит для каждой. И при помощи метода проб и ошибок и вознаграждения – «дай пять» через прутья клетки, – я помог котам не замыкаться в себе и держаться недалеко от решетки, а не забиваться в угол. В таком случае шансы быть взятыми в дом из приюта у них возрастали. Получив результат с одним котом, я переходил к другому. В выигрыше остались все. Даже Чикс, приютский талисман, был протестирован. Правда, по этому поводу со мной начали спорить коллеги. Кот гонялся за мышами, коих в приюте развелось бесчисленная армия, и ел их (для его диабета это была идеальная еда). Когда кто-то из работников пытался остановить его, я вмешивался и показывал, что в зубах у кота мышь. Я с энтузиазмом начал доказывать волонтерам, работникам приюта, что так кот борется со своей болезнью, живет нормальной жизнью обычного кота и никому не мешает.

Тогда я понял, что достиг нового уровня понимания кошачьей натуры. Теперь я не только знал, что кошки грустят (более подходящего слова не подобрать), но и понимал, почему. У собак таких чувств не было, мы заботились о них. Не в обиду собакам, они-то как раз наоборот знают, как добиться от человека внимания. Собаки понимают, как надо общаться с людьми, ко всему прочему, они знают, как люди общаются друг с другом. В общем, я так замысловато пытаюсь сказать, что псы в курсе, на какие наши кнопки нужно нажимать, чтобы получить желаемое. У кошек этого никогда не было, их эволюционное развитие шло обособленно, поэтому они не умеют общаться с людьми. Но в какой-то момент я осознал, что стоило мне взглянуть на кота, нового питомца, я понимал: есть диалог.

Позвольте, я объясню, пока не перешел к следующему. Я никогда не спрашивал у кота: «Ну же, Чарли, расскажи мне, что с тобой». А Чарли мне не отвечал: «О, Джексон, спасибо, что спросил. Меня несколько раздражает свет лампы, и да, убери, пожалуйста, хлам, который я загадил. Ножки то у меня все еще есть, да? Ходить могу. А вот жаловаться нет, приятель».

Но все же где этот самый коммуникатор у животных? Общеизвестное определение общения звучит так: общение – это передача или обмен информацией или новостями, а также передача или обмен чувствами или идеями. Так что же, общаюсь я? Это единственное, что у меня есть, такая специфическая форма взаимодействия с другими, своеобразная нирвана, которую я бы сравнил со священной тишиной во время медиативных практик, о которой мне рассказывали некоторые знакомые. Каждое мгновение, каждый кивок, расширившиеся или сузившиеся зрачки помогают нам чувствовать друг друга. Ты задерживаешь дыхание, я тоже. Если волосы на руках у меня встают, то это значит, что твое тело в тридцати футах от меня. Я поднимаю подбородок на три дюйма вверх, ты расслабляешься и узнаешь меня. Ты вжимаешься в стену перед дверцей, я начинаю плакать. Общение – это понимание, замедление течения времени, движения пространства вплоть до полной остановки, именно тогда образуются связи между двумя существами. И мы понимаем, что связи не обязательно налаживаются посредством языка, речи. А английский вообще не подходит для этого процесса, он вообще злейший враг.