Адъютант Бонапарта
Шрифт:
Спустя три месяца после передачи оптимистических «заверений» Огиньскому адъюнкт Сулковский вступил в должность адъютанта и вошел в круг самых доверенных лиц, установив постоянный и близкий контакт с командующим. С вершин штаб-квартиры механизм войны и политики представал перед ним совсем иным. В ежедневном общении с Бонапартом якобинский адъютант быстро понял, что у итальянского победителя уже очень мало общего с былым парижским революционером. С этой минуты прямой и ясный образ радужного будущего начал резко тускнеть и туманиться.
В противоположность Бонапарту Сулковский не высказывал своих претензий открыто. Его упоминания в письмах о генерале редки и абсолютно бесцветны. Нет почти никаких отзвуков и о его устных высказываниях по адресу полководца. Эта исключительная сдержанность, объясняющаяся, вероятно, лояльностью подчиненного и самой обычной осторожностью, весьма затрудняет подбор и упорядочение конкретных причин, определяющих очередное разочарование Сулковского и перемены, происходящие в его отношении к командующему и вождю. Тем не менее из исторических материалов можно выделить несколько пунктов, которые наверняка сыграли в этой эволюции решающую роль.
Об одном из открытых политических конфликтов между адъютантом и командующим мы узнаем из книги Марселя Рейнера «С Бонапартом в Италии».
В феврале 1797 года французские войска вступили в короткую и почти бескровную войну с папским государством. Сулковский с ранней молодости был воинствующим антиклерикалом. Неприязнь его к духовенству – это детский комплекс, приобретенный в заполненной пиаристами Рыдзыне. Впоследствии он дал выход этой неприязни в «Последнем голосе гражданина», а по приезде в Париж включил ее в основные пункты своей идеологической программы. В революционной Франции слово «священник» было синонимом слова «контрреволюционер». Говоря о врагах Республики, на первом месте всегда называли эмигрантов и священников. Во время восстания в Вандее Сулковский много наслушался о фанатичных монахах, которые совершали самые жестокие акты белого террора. Проезжая в 1793 году через взбунтовавшийся Лион, он видел их во главе дворянских отрядов, которые убивали его якобинских друзей. Следы антиклерикальной направленности можно обнаружить во всех его французских рукописях. Высказываясь о реакционных священниках, он всегда прибегает к самым резким эпитетам, называя их «чудовищами» и «пагубой народа». В письмах из Италии он с такой же точно яростью нападает на папское государство. Он видит в нем смрадный пережиток феодализма, клеймит вырождающуюся римскую олигархию, угнетающую крестьян еще более сурово, чем в других государствах Италии.
Ничего удивительного, что в февральской кампании Сулковский участвовал с особой охотой. Описание этой войны, чтобы подчеркнуть ее значение, он выделил из своих писем в самостоятельный эпос. Взявшись за эту тему, он расстается со своим сдержанным стилем военного историка и превращается в язвительного памфлетиста, достойного сына эпохи Просвещения. Вот впечатляющее описание взятия Анконы из шестого итальянского письма довольно необычный материал из польской военной эпистолографии того времени:
…Анконские монахи еще не утратили надежды и сделали последнее усилие принудить жителей к обороне. Архиепископ устраивает торжественную процессию в честь чудотворной мадонны, которая была соперницей мадонны из Лорето. Две тысячи итальянцев с факелами в руках, с обнаженными головами, босиком собираются вокруг собора; там детина в сутане страстно доказывает им, что десница господня готова пасть на французов и что надо ждать чуда; он также заявил, что поборники господа бога вправе ожидать, что при виде этого чуда пробудится вера истинных христиан. После этого состоялась месса, и довольная аудитория разошлась. Назавтра совершилось чудо. Святая дева стремится пробудить смелость анконцев, и, чтобы доказать им это, икона открывает глаза. Сначала это увидел ребенок. Какой-то монах оглашает это, монастырь подтверждает. Составляют протокол события, и вся Анкона кипит от радости. Огромная толпа прокатывается по городу и заполняет церкви. Что, мадонна открыла глаза? Это явное предзнаменование того, что она не хочет, чтобы пришли французы, значит, они не придут. Таков был общий глас. Но надо было сделать еще один шаг, дать этой толпе свыкнуться с кровью, позаботились и об этом. Эмиссары стали распускать слухи, что евреи (эти враги святой девы) поддерживали переписку с нашим генералом и хотели сдать город. Больше ничего не надо. Народ кидается в их предместье и, видя, что ворота закрыты, подтаскивает дрова, чтобы поджечь. Несчастные вот-вот должны были быть преданы огню и разграблению, но тут явились наши гусары. При виде их вся эта сволочь струсила, и чудо не состоялось.
После взятия Анконы дорога на Рим была открыта. Но вопреки надеждам воспитанника рыдзынских пиаристов война с церковным государством не была доведена до победоносного конца. Спустя несколько дней в маленьком городке Толентино Бонапарт встретился с парламентерами Пия VI и, не считаясь с директивами парижского правительства и антиклерикальной настроенностью своего адъютанта, подписал предложенный папой мирный договор. Командующий Итальянской армией смотрел вдаль. Он не хотел окончательно ссориться с главой католической церкви, так как рассчитывал на то, что в скором времени обретет власть над миллионами французских католиков. Как знать, может быть, он уже прикидывал и возможность того, что папа понадобится ему при коронации в императоры французов.
Радикальный адъютант проявил абсолютное «отсутствие политического чутья». Он не старался вникнуть в соображения вождя. Заключение компромиссного мира с самым реакционным итальянским государством, которое покровительствовало всем антиреспубликанским и антифранцузским действиям, он счел просто изменой делу революции. «Это был единственный случай, утверждает издатель итальянских писем Марсель Рейнар, – когда Сулковский явно не одобрил политики Бонапарта. Его протест выражал чувства офицеров Итальянской армии».
Вскоре после этого первого идеологического разочарования началась злополучная венецианская история, занимающая столько места во всех литературных произведениях о Сулковском. Как явствует из исторических документов, «польский Сен-Жюст» был впутан своим полководцем в одну из самых грязных политических афер своего времени.
В начале апреля терпящая поражения на всех фронтах Австрия обратилась к Бонапарту с просьбой начать мирные переговоры. Перемирие подписали в штирийском городке Леобене. В «леобенских прелиминариях» обе стороны пообещали быстрое заключение окончательного мира и установили его условия. За мир между двумя державами должна была расплачиваться нейтральная Венеция. Решение это было стыдливо скрыто в тайной статье, приложенной к соглашению о перемирии. Взамен за отказ Австрии от прав на Ломбардию и за другие уступки генералиссимус французской революционной армии соглашался произвести вместе с императором Австрии раздел независимой Венецианской республики.
О тайной леобенской статье, удивительно напоминающей договоры, предшествующие разделам Польши, Сулковский узнал только несколько месяцев спустя, после заключения мирного договора в Кампо-Формио. Но перед этим довольно безжалостным образом было использовано его неведение и благие порывы.
Последствия тайного сговора дали о себе знать сразу же по его подписании. Французская разведка энергично принялась организовывать провокационные инциденты, которые должны были послужить предлогом для того, чтобы вторгнуться в нейтральную Венецию. В последних числах апреля в венецианском порту дошло до столкновения, в котором погиб капитан французского корабля. Этого было достаточно Бонапарту, чтобы совершить «справедливое возмездие».
Роль военных герольдов он поручил двум самым близким своим людям Сулковскому и Жюно. Он приказал им доставить в дивизию генерала Барагей д'Ильера приказ о захвате города. Но миссия Сулковского не ограничивалась поручением, которое мог выполнить любой ординарец. Бонапарт знал о связях своего якобинского адъютанта с венецианскими революционерами и хотел использовать эти связи для политической акции, которая должна была сопутствовать акции военной.
Надо думать, Сулковский с величайшей охотой взялся за выполнение этого поручения. Аристократическая Венеция была ему так же ненавистна, как и клерикальный Рим. В своих публицистических трудах он уже не раз описывал исторические преступления венецианских олигархов, а с их полицией у него были свои личные счеты еще со времен первого пребывания в Италии. Одновременно он чувствовал близкое духовное сродство с революционным венецианским плебсом, которым руководил обожаемый им Винценто Дандоло. И вероятно, он не желал усилий и уговоров, чтобы ускорить «освобождение» Венеции.
Коварная политическая провокация Бонапарта завершилась блистательным успехом. Покорение древней республики, которую собирались отдать ее извечному врагу, было совершено руками ее же собственных граждан, и сделано это было под флагом социальной революции. Вдохновляемые Сулковским и другими французскими эмиссарами венецианские якобинцы подняли народное восстание и свергли власть ненавистной синьории. На развалинах аристократической республики св. Марка возникла новая, революционная Венецианская республика, тут же заключившая вассальный договор о дружбе с Французской республикой-матерью. Через пять месяцев Венецианская республика перестала существовать. Большую часть ее территории вместе с городом Венецией Бонапарт отдал Австрии, остальное же включил в сателлитную Цизальпинскую республику, основой которой являлась Ломбардия.