Чтение онлайн

Наш гарнизон уже нельзя назвать ни батальоном, ни ротой - слишком мало осталось людей в строю: одни погибли под непрекращающимися обвалами, другие - в открытых схватках с врагом, третьи - от истощения. Осталась небольшая группа, и Кувалдин, конечно, понимает: теперь он и командир и рядовой боец.

– Я знаю, что делаю. Смотри тут.

– Егор, послушай, - настаивает Чупрахин, - я пойду.

– Нет, оставайся здесь. Дело трудное, а у меня еще силы есть. Сэкономил на командирской должности, - вдруг шутит Кувалдин.
– Самбуров, пошли.

Поднимаемся с трудом. Дрожат ноги. Егор подает мне руку, помогает преодолеть последний метр. В вечерней мгле темным пятном виднеется стоянка машин. Там немцы.

– Ну!
– шепчу Кувалдину.

– Лежи, лежи, - тихо отвечает он.

А лежать невозможно. Со стороны машин ветром доносит запах жареного мяса. Фашисты ужинают. От одной этой мысли кружится в голове, я уже не помню, когда мы в последний раз ели.

– Посмотри направо, что там чернеет, не сады ли?
– говорит Егор. Я всматриваюсь. Думаю: "Сады, ну и что из этого? "

– Ну, - торопит с ответом Кувалдин*

– Сады, - отвечаю.

– За ними должен быть овраг, по нему можно проникнуть в город. Понял?

– О чем ты, Егор? А как же остальные?
– не пойму, на что Кувалдин намекает.

– Эх ты, - сокрушается Егор.
– Я командир, отвечаю за каждого. Думаю о выходе из катакомб. Такой час настанет. Я жадный до жизни. Прорвемся или погибнем в открытом бою. Но только заживо я себя здесь, в этом подземелье, не похороню. Понял, о чем я мечтаю? А сейчас мы этим гробокопателям шумовой концерт устроим.

Он берет камень и бросает вниз. Один за другим поднимаются восемь человек. Егор дает знак: рассредоточиться в цепочку.

...Метров сто ползем по-пластунски. Впереди двигается Егор. Тишина. Где-то за машинами какой-то гитлеровец пиликает на губной гармошке. Неподалеку от Кувалдина вырастает фигура часового. Тихонько насвистывая, он топчется на одном месте.

Мы сжимаем в руках гранаты.

– По-олк, огонь!
– кричит Кувалдин.

Бросаем гранаты в два приема. В темноте ярко вспыхивают разрывы. Впереди образуется какой-то пляшущий клубок. Трое лежат неподвижно - им Керчи уже не видать.

– Полк, в атаку!
– повторяет команду Егор. Но это сигнал к отходу.

У пролома на минуту задерживаемся. Клубок пляшет, мечется, надрывно стонет. Откуда-то издали начинают бить минометы. Мы скользим по конусу в свое подземелье.

Внизу Егор, еще находясь в возбужденном состоянии, говорит:

– Теперь они не будут орать "выходи"... Поймут: подземный гарнизон живет и борется.

– 17

Взрывы не прекратились. После нашего налета немцы участили их. Теперь они не оставляют проломы открытыми, засыпают землей и камнями. Гитлеровцы ищут нас, видимо, намереваются задавить обвалом. Щупают круглые сутки, а напасть не могут. От взрывов ходуном ходят катакомбы. Вчера с потолка отскочил большой камень. В этот момент Крылова перевязывала Правдину ногу* Ракушечник упал ей на спину. Она потеряла сознание. Через полчаса пришла в себя. Но теперь не поднимается, лежит у стены рядом с политруком. Правдив сидит на разостланной шинели, прислонившись к ящику. Над его головой чуть дрожит от взрывов полотнище знамени. При свете плошки знамя кажется густо-багровым, словно залитым кровью.

Егор, я и Чупрахин только что возвратились с восточного участка. Ночью мы, собрав ручные гранаты, расставляли их вместо мин неподалеку от входа. По предложению Кувалдина мы вкладывали запалы, тонкой проволокой закрепляли чеки и потом соединяли гранаты между собой: если за проволоку дернуть, чека соскочит с боевого взвода и гранаты начнут рваться. Теперь фашисты ни могут внезапно ворваться в катакомбы.

Маша смотрит на нас стеклянными глазами. Губы у нее неподвижны, набухли. Чупрахин, отстегнув флягу, предлагает ей воды. Мы все смотрим на Ивана. Словно поняв наш молчаливый вопрос, он говорит:

– Там всего глоточек, берег на крайний случай. Пей, доктор.

– Не надо, - вздыхает она, чуть повернув голову к Правдину. Но Иван настаивает, подносит ко рту флягу.

– Теперь легче?
– спрашивает он.

– Да... Только спать хочется. Я и дома была порядочная соня, а мама сердилась. Товарищ политрук, а у вас есть родные?
– вдруг спрашивает она.

– Есть, Маша, и мать и отец. В Мурманске живут.

– И жена есть?
– Крылова с трудом поднимает голову и затуманенным взглядом всматривается в лицо политрука.

– Жены нет... Но будет, - стараясь улыбнуться, отвечает Правдин.
– А впрочем, не знаю, пойдет ли кто теперь за безногого, - пытается он шутить.

– Пойдет, Вася... Пойдет... Вы же, Вася... хороший... Ой!.. Вася! вскрикивает она, словно боясь чего-то, отшатывается, запрокинув голову назад.

Вечером мы хороним ее в центре "вестибюля". Политрук неотрывно смотрит, как растет каменистый холмик. А погодя, когда, уже похоронив Машу, мы вновь садимся возле Правдина, он произносит:

– Выходила меня, сама ушла.

Весь день мы говорили о жизни, о делах, которые Маша и ее товарищи, оставшиеся здесь навечно, не успели совершить.

Мухтаров шепчет:

– Взорвали последнюю амбразуру.
– И, помолчав немного, спрашивает: Как ты думаешь, Гитлера повесят?
– Али смотрит на меня, ожидая ответа.

– Повесят, - произношу и не узнаю своего голоса: слабый, тихий вздох, не больше.

– И я так думаю. Только после этого не забыли бы о наших катакомбах. Привести бы сейчас всех империалистов сюда, в подземелье, и носом бы их: "Смотрите, это дело рук ваших гитлеров..."

– Что будем делать?
– спрашивает Беленький у политрука.
– Все выходы взорваны, один остался...

– Что же мы? Совесть чиста, воинский долг не нарушили... Фашисты думают, что прижали нас в катакомбах. Нет!
– восклицает Правдин.
– Это мы их схватили за ноги. Рады бы они уйти отсюда, да не могут.

– Пи-ить, - стонет кто-то в стороне.

– Самбуров, напои, есть немного, - подает мне флягу Правдин.

– Товарищ политрук, у вас больше нет, оставьте у себя, - говорю шепотом.

– Берите, - настаивает он.

Со стороны еще не взорванного входа слышен хрип: сегодня утром гитлеровцы установили там репродуктор и сейчас вновь предложат нам сдаться.

– Русские солдаты! К вам обратится генерал Львов, - трещит репродуктор.
– Кончайте свое безумие. Слушайте генерала Львова.

Против таких передач немцев у нас есть одно оружие - песня.

– Давай, Алешка!
– просит Чупрахин.
– Давай...

Широка страна моя родная.
– слабым голосом начинает Мухин. Подхватывают другие: