Чтение онлайн

— Кому хабар послали? — спросил Лабрюйер. — Дирижеру? Или арфистке?

Только этим двум были вынесены корзины с цветами.

Но Лабрюйер уже знал, что в корзинах были только цветы.

Едва увидев эти корзины, поспешил к Гольдштейну и, пока длились аплодисменты, узнал: арфистка — его родная племянница, дирижер выписан из Варшавы с наилучшими рекомендациями. Тут же проверили корзины и убедились в полной невиновности артистов.

Дама с трудом встала. Вид у нее был прежалкий. Она охала, кряхтела, но странным (или не странным) образом это вызвало в Якобе-Екабе-Яшке некую брезгливость, он отступил на два шага. Тут дама, внезапно ожив, попыталась дать деру. Якоб-Екаб-Яшка, детина здоровенный, с неожиданной ловкостью кинулся вперед и заступил ей путь, более того — вывернул даме руку. Она не пикнула, хотя могла бы привлечь внимание ушедшей вперед по тропинке публики — и непременно нашелся бы дурак, желающий вступиться за угнетенную невинность. Лабрюйер сделал разумный вывод.

— Дирижер — красавчик, арфистка — девица на выданье, они первым делом пойдут хвалиться подарками. Хабар, выходит, при вас, чертовы мазурики. Ну?! Лореляй!

— Отдай ему, Трудхен, — по-немецки сказал мальчик. — И чтоб он подавился этими побрякушками.

Голос был совсем не мальчишечий.

— Много взяли, Лореляй? — по-немецки же спросил Лабрюйер, не отпуская ухо.

— Не твое дело.

— Значит, много. А теперь, красотка, выбирай: или ты отвечаешь на парочку моих вопросов, или я сдаю вас обоих в участок. Трудхен! И не пытайся выбросить хабар! За нами еще два человека следят.

— Проклятый пес!

— Если ты ругаешься, Лореляй, значит, ты все поняла.

Якоб-Екаб-Яшка смотрел на парочку с огромным интересом. Он уже понял, что главный тут — мальчик, и даже не мальчик, а стриженая переодетая девушка, невысокая и худенькая, которой матросский костюм к лицу.

— Урод!

— Напрасно ты остригла свои золотые локоны.

— Свинья!

— Короткие волосы тебе к лицу, но ты уже не прежняя Лореляй.

— Чего ты хочешь? — спросила очаровательная воровка.

— Кто тебя нанял, чтобы украсть шляпную булавку?

По тому, как переглянулись Лореляй и Трудхен, Лабрюйер понял: прямое попадание.

— Знать не знаю никаких булавок, — ответила Лореляй.

— Ну, не дури. Только твои ловкие пальчики способны на такой трюк. Я видел, как ты однажды вынула серьги из ушей у какой-то дуры — так просто любовался. Это было в Риге, в ресторане Шварца, на лестнице. Ты очень ловко споткнулась и попала в объятия к дуре. На тебе еще было зеленое платье, отделанное черным аграмантом.

— Черт!

— Теперь-то ты можешь объяснить, как сбежала из ресторана? А, Лореляй? Ведь за тобой три человека гнались.

— Три дурака, — поправила воровка. — Это он, Трудхен, вспомнил, как я шесть лет назад работала на Кривого Хейнриха.

— Жив еще Кривой? — поинтересовался Лабрюйер.

— Перебрался в Швецию, — ответила Трудхен. — Там у него родня.

— Значит, отошел от дел? Ну, в его годы это очень разумно. Так что там было со булавкой?

— Какой еще булавкой?

— Приметной. Головка золотая, ажурная, муха в овале, крылышки — аметистовые кабошоны. Модная штучка. Причем, заметь, Лореляй, одна такая на всю Ригу. Как и ты — второй такой на свете нет.

— Никаких мух я не видела.

— Значит, зрение у тебя ослабло. Не вовремя это, Лореляй… Сейчас на тебя из-за угла смотрят служители Гольдштейна и вас с Трудхен старательно запоминают. Так что в этот зал тебе больше ходу нет. Поняла?

— Поняла… — подумав, сказала Лопеляй. — Я и еще кое-что поняла. Правду, значит, про тебя говорили…

— Правду, — согласился Лабрюйер. — Я этого и не скрываю. Нанимаюсь сейчас к владельцам заведений на штранде, ловлю таких красавиц, как ты. Ну так кто булавку-то заказывал? Какая модница? Из-за этой проклятой булавки такой тарарам поднялся — ты даже представить не можешь.

— Так ее выкупить хотят, что ли? — спросила Трудхен.

— Это было бы просто замечательно, — туманно ответил Лабрюйер.

— А если я скажу, у кого булавка? Что я за это получу? — полюбопытствовала Лореляй. — Тебе нужна булавка, а мне…

— А тебе — чтобы я отпустил тебя с твоей Трудхен. Это — будет, только больше не попадайся, красавица.

— Идет. Булавку из актеркиной шляпки заказала дама. Ее ко мне Вилли подвел, Красавчик Вилли. Ну, сговорились, она мне актерку показала. Что за дама — не знаю, говорила по-немецки, но не на здешний лад. Так, может, где-нибудь в Вене говорят. Не рижанка… С виду — дорогая шлюха, знаешь, эти новомодные тощие и длинные шлюхи без груди и бедер? Одета прилично для шлюхи. Темно-синий костюм, не парижский, но вроде того, пуговицы той же тканью обтянуты. Шляпа — как корзина, один кончик носа виден, рот… как бы тебе описать?.. Губы пухлые, подкрашенные… ну, что еще?.. руки костлявые… ногти опрятные, отполированные… Кавалер с ней был, но не вмешивался, стоял поблизости. Высокий, ей под стать.

— И точно, что шлюха, — подтвердила Трудхен. — Приличная сама такие дела обделывать не будет, мужчину пошлет. А этот длинный — ее кот, не иначе. Она — хозяйка, он — котик.

— Больше ничего не можешь вспомнить?

— Говорю же тебе — не рижская шлюха. А приезжую ты и сам в толпе узнаешь — они в Майоренхофе на Йоменской улице расхаживают. Слетелись, как осы! В Эдинбурге не мельтешат, а Майоренхоф для них самое подходящее место. Скоро приличной стыдно будет на этой Йоменской показаться.

— Вы все, когда затянетесь в корсет, тощие, и все, когда богатого генерала присмотрели, вмиг становитесь шлюхами, — внезапно помрачнев, сказал Лабрюйер. — Хорошо. Делим твой хабар по-братски, Лореляй. Должен же я что-то предъявить Гольдштейну. И катись ко всем чертям вместе со своей Трудхен.

— Нет, она и вправду тощая! Только рот — как помидор, ну так рот и накрасить можно.

— Половину хабара, — напомнил Лабрюйер и протянул ладонь.

— Проклятый пес.

Трудхен добыла из-за пазухи три брошки, цепочку, пряжку, какой к шляпе прикрепляют эгретку, и, к удивлению Лабрюйера, преогромные карманные часы, истинную реликвию позапрошлого века.

— Часы давай сюда, — сказал он. — Тут одного золота, поди, полфунта будет. Брошку давай, цепочку и… и хватит. Да, рубль еще дай.

— Тебе мало?

— Не мне. Этому красавцу, — Лабрюйер указал на Якоба-Екаба-Яшку. — Чтобы ему веселее было молчать. А теперь убирайтесь.

Трудхен припустила комической рысцой — так хотела оказаться подальше от концертного зала Гольдштейна. Лореляй же пятилась, не отводя взгляда от Лабрюйера.

— Ну, что еще? — спросил он. — Хочешь покаяться в грехах? Давай в другой раз — сейчас не до тебя.