Аэроплан для победителя
Шрифт:
Ему нужно было нарисовать в голове портрет высокой худой темно-синей женщины в модной шляпе — корзина корзиной, с виду — будто не на человеческую, а на слоновью голову, и сбоку — длинное острое перо. Он прекрасно понял, отчего Лореляй назвала ее шлюхой: имелась в виду особая манера так собирать двумя руками спереди юбку, чтобы она обтянула зад. Приличная женщина такого себе не позволит, даже если все кругом вдруг начали проделывать этот соблазнительный трюк.
— Вот что, — сказала в ответ Лореляй. — Что-то у меня в голове крутится… Да! Вроде бы тот длинный называл ее Генриэттой…
Глава шестнадцатая
Госпожа Эстергази была по-женски умна. Не то чтобы один вид Лабрюйера приводил ее в неземной восторг — а просто она знала, что актриса обязана иметь поклонников. Тот незримый, что слал ей побрякушки, все не желал показываться. Актрисе же нужен такой поклонник, который открыто водит по ресторанам.
А, как на грех, никого вообще у нее не было. И это ее сильно беспокоило. Разом перескочить из категории очаровательных дам возраста «немного за тридцать» в категорию благородных или, не приведи господь, комических старух она не желала. Появление любовника сразу повысило бы ее шансы на успех. Еще с босоногого детства, когда ее кликали Парашкой-лентяйкой, госпожа Эстергази запомнила истину: дурак сватается — умному путь кажет. На роль дурака она, естественно, назначила новичка в труппе — Лабрюйера.
Внимание к нему Эстергази проявляла, как ей казалось, ненавязчиво и деликатно. При этом она пыталась собрать о будущем любовнике хоть какие сведения. И избрала источником сведений старого приятеля Стрельского.
Тот ее искренне жалел — он помнил соратницу по сцене в пору ее расцвета и видел все печальные приметы увядания. Не желая для нее новых разочарований, он попытался ей внушить, что любовника искать надо — но не в том кругу, где прелестную Ларисочку видят каждый день без грима и в стоптанных туфлях.
— Да и если так уж он в сердце запал — ты, душа моя, подожди, пока кончится вся эта история с Валентиночкой. Когда она выйдет из каталажки, да опомнится, да похорошеет — ей наш рыцарь будет совершенно не нужен. Она ведь на Сальтерна нацелилась, а он как раз овдовел… Тогда и бери Лабрюйера голыми руками. А пока он весь в пылких чувствах к узнице, его лучше не трогать.
— А если она и есть убийца? Если все-таки? Вдруг мы в ней ошибались?
— Ларисочка, ну что ты такое говоришь? Не может она быть убийцей!
— Но если не она, то кто же?
— Лабрюйер уже докопался — покойница встретила тогда, помнишь, на ипподроме человека, который знал ее в прошлом, и она его знала, и очень испугалась, что он ее выдаст, растрезвонит, что покойница вовсе не Регина фон Апфельблюм, а самая натуральная фрау Сальтерн. Вот и может получиться, что она пыталась откупиться, не сошлись в деньгах, и тот человек от злобы ее заколол…
— Ах!..
— Вот те и ах! Только молчи, бога ради, а то я тебя знаю…
Эстергази поклялась молчать, но клятвы не делать намеков она же не давала. Она только намекнула Терской, что не все так просто в этой уголовной истории, и если бы покойница встретила в Риге, ну хоть на ипподроме, человека, который мог бы раскрыть ее тайну, то закрутилась бы бешеная интрига.
Терская никому никаких клятв не давала. И двадцать четыре часа спустя новость растеклась по всей труппе.
Только и было слышно: «Я же говорил!», «Я же говорила!»
А Лабрюйер, меньше всего беспокоясь об этой суете, держал совет со стариком Стрельским.
— Имя «Генриэтта» не такое уж редкое, — говорил он. — И высоких мужчин на штранде хватает. Но в поведении госпожи Полидоро есть много странного. Отчего-то она избегает общества. Это для актрисы совершенно нелепая блажь.
— И я того же мнения, — заметил Стрельский. — Но будьте логичны, мой юный жантильом. Если бы Генриэтточка хотела заполучить булавку, то ей не было нужды плести интригу и нанимать воровку. Она могла выждать подходящий миг и вытянуть из Валентиночкиной шляпы эту проклятую булавку. К тому же она в Риге впервые…
— Если не врет.
— …и знать здешних хитрованцев и мазуриков ей неоткуда. Опять же, если бы она была сообщницей воров, они ей бы и посылали корзины с подарками. А посылают Ларисочке.
— И все же странно все это…
О своих подозрениях по поводу Енисеева Лабрюйер до поры Стрельскому не сообщал. Во-первых, не хотелось сознаваться, что собрат Аякс использовал его, в зюзю пьяного, в качестве ширмы. Во-вторых, хотя Лабрюйер и предполагал, что спутником загадочной Генриэтты был Енисеев, сомнения оставались — не подвластные логике, бессознательные какие-то сомнения. Лабрюйер чувствовал: что-то в его умственной конструкции не так.
В конце концов он решил позвать на помощь Танюшу.
У девушки как раз близился трудный день — день венчания, и она уже сама хотела поскорее договориться с Лабрюйером, чтобы он сопроводил ее и Николева в дуббельнскую церковь. Поэтому, когда Лабрюйер тихонько назначил ей свидание, она радостно побежала в дюны, к подходящему месту — где стояла купальная машина. Вечера были долгие и светлые, по штранду допоздна прогуливались дачники, — вряд ли в машину при всем честном народе забрались какие-нибудь бездомные любовники.
Поджидая девушку, которая еще не вернулась с концерта, Лабрюйер сидел на ступеньках купальной машины и думал.
Вопросов он сам себе задал несколько.
Первый — как тело фрау Сальтерн попало в беседку? Если следовать построениям Горнфельда, женщину туда привела Селецкая, или же, наоборот, покойница вызвала туда Селецкую для неприятного разговора.
Второй — если долговязый мужчина, которого видела в сенном сарае Танюша, и впрямь Енисеев, то какая связь между его ночными блужданиями по ипподрому и тем человеком, которого там встретила фрау Сальтерн?
Третий — если вспомнить расплывчатое описание Алоиза Дитрихса, которое сделала Минна, — узкое худое лицо, темные глаза, высокий рост, — то оно и к Енисееву подходит. А усы — дело наживное. Могло ли быть так, что именно Енисеева встретила покойница? И все его исчезновения, которые, сам того не ведая, своим пьянством покрывал Лабрюйер, объясняются встречами с фрау Сальтерн?
Четвертый — но какого черта Енисееву столь сложным путем добывать орудие убийства и заманивать жертву в беседку?!
Пятый — если разгадка всех загадок на ипподроме, то как втереться в доверие к конюхам и прочим тамошним служителям?
Были еще и мелкие вопросы, и все они, вместе взятые, напоминали Лабрюйеру жестянку, в которой копошатся выползки, накопанные рыболовом для рыбалки: не поймешь, где чья голова, где чей хвост, да и сколько их там вообще.
— Господин Лабрюйер! — позвала Танюша. — Ох, я насилу от Николева сбежала. Ну ничего, ничего человек не понимает…
— Тамарочка, у меня к вам несколько вопросов и одна просьба.