Чтение онлайн

Ферамен не сидел, сложа руки. Он разыскал еще одного гражданина, который согласился быть свидетелем, — юношу по имени Калипп, испуганно добавившего пару штрихов к общей картине.

— Да, я был там и слышал, как Фрина — я только что узнал, что ее настоящее имя — Мнесарет, — пела не то гимн, не то песнь Деметре. При этом присутствовали многие: рабыни, флейтистки, шлюхи, множество куртизанок-вольноотпущенниц. А также клиенты и гости, разгоряченные вином, вроде меня или Эвбула. Да, я был изрядно навеселе. Мне кажется, Фрина пришла с симпосиона.Я сам — из сельского демаи в Афинах почти никого не знаю. Юноши выглядели, как граждане или сыновья граждан. Там был какой-то македонский воин нелепого вида, с зеленым венком, съехавшим на один глаз. Не знаю, кто он. Говорили, он был ранен копьем в бою, я точно это помню. Еще я помню, как Эвбул предложил станцевать кордакс,на что Фрина ответила какой-то глупой шуткой. Фрина вела себя именно так, как рассказал Эвбул. Да, это было представление для целой комнаты зрителей. Она сказала: «Ем я цицейон», и сделала глоток из чаши с овсяной похлебкой. Потом она сказала что-то про равенство, мы выпили, стали танцевать, а потом, возглавляемые Фриной, прошли по всему дому с факелами.

— Вот! — торжествующе сказал Аристогейтон. — Иных доказательств не требуется. Все уже ясно. Что происходит во время Мистерий? Поется гимн Деметре. Мистыпьют цицейон,напиток, изготовленный из зерна и священных трав богини. Это обряд, который основала сама Деметра, и он не должен становиться объектом поругания. Дочь Феспии виновна в страшном преступлении. Она глумилась над Мистериями, превратила их в спектакль, а потом представила зрителям нового бога и организовала религиозное шествие в его честь. За это она должна поплатиться жизнью.

Закончив речь на столь пафосной ноте, Аристогейтон сел, наслаждаясь рукоплесканиями потрясенной толпы.

Впрочем, выступление понравилось не всем.

— Ха! — сказал мой разговорчивый сосед. — Еще бы ему не сесть: воды-то почти не осталось. Второму болтуну будет, где развернуться. Все они одинаковые.

Можно было любить или не любить Аристогейтона, можно было гадать, хватит ли его красноречия на второй выход, но одно не подлежало сомнению: он произнес великолепную речь, блестящую с точки зрения риторики, убийственную по количеству представленных улик. Публика, пораженная картиной святотатства, в деталях восстановленной свидетелями, была склонна верить Аристогейтону, хотя не все верили охотно.

Перед Гиперидом стояла нелегкая задача. Едва ли он мог найти свидетелей, которые показали бы, что Фрина несовершила того, что совершила. Нужно было изменить отношение присяжных. Лицо Гиперида выражало сильнейшее волнение, резко обозначились скулы. И хотя оратор пытался выдавить обычную добродушную улыбку и принять непринужденный вид, мы все видели, каких усилий ему это стоило. Голос тоже звучал напряженно, прямая спина казалась задеревеневшей. Однако начал он решительно и энергично.

— Афиняне, я поражен, что мой противник претендует на безупречное знание всех вопросов, связанных с гражданством. Ибо его собственная законопослушность не раз подвергалась сомнению. Более того: право Аристогейтона называться гражданином не единожды оспаривалось в открытом суде, как прекрасно помнят многие из вас. Унаследовав долги отца, он сделал все возможное, чтобы переложить их бремя на государство и вести жизнь нормального гражданина, успев, однако, сто раз заложить и перезаложить свое немудреное имущество. Он заставил других взять на себя его долги, а сам продолжает появляться в судах. Никто не сравнится с ним по количеству поданных — и в большинстве своем несправедливых — жалоб! Я знаю, вы слишком мудры, чтобы позволить ему заморочить вам голову: он утверждает, что обвиняемая — не афинянка и потому ее не должен судить Ареопаг, но все же настаивает на законности этого громкого разбирательства. А может, Аристогейтону просто нравится играть на нем главную роль? И важно ли, кто попал в его сети, пока можно красоваться перед публикой?

Вы слышали, как Аристогейтон заявил о своей ненависти к дурным женщинам. Складывается впечатление, что ему не раз приходилось иметь с ними дело. Может, так оно и есть? Ведь еще совсем недавно ты, о Аристогейтон, состоял в связи с той поистине незабываемой лемнянкой Феоридой, не правда ли? Ее служанку объявили колдуньей и отравительницей и казнили, а сама Феорида предстала пред судом по обвинению в святотатстве. Обвинителем был Демосфен. Одно время Аристогейтон и его брат были весьма благосклонны не только к Феориде — которая, как утверждают, щедро осыпала их своими милостями, — но также к ее прислужнице-чародейке. Лемнянки снабжали их амулетами и зельями. Поговаривают, что таким образом они надеялись избавиться от обвинителей и соперников. Так с каких пор Аристогейтон испытывает отвращение к дурным женщинам? Не столкнулся ли он с более изощренным коварством, чем можно найти в обитательницах дома Трифены?.. Никто не отрицает, что женщина по имени Мнесарет, дочь Эпикла, известная просто как Фрина, живет за счет мужчин и в обмен на подарки оказывает плотские услуги. Никто не отрицает, что Фрина была в публичном доме Трифены и что ближе к утру веселье стало несколько буйным. Но пирушки — неотъемлемая часть жизни Афин, равно как бражничанье и флейтистки. Достаточно взглянуть на древние вазы — и мы поймем, что предаемся тем же усладам, что и наши предки… Вопрос в том, что делала эта женщина в доме Трифены. И называется ли это «святотатством»? Прежде всего, нельзя сказать с полной уверенностью, что произошло, а что — нет. Можно согласиться с тем, что в доме Трифены была пирушка. Один этот факт никак не помогает нам понять, что именно там случилось, или хотя бы кто при этом присутствовал. Обитатели публичного дома, чьи показания вы слышали, — это либо порны(многие были тогда наверху), либо измученные кухарки, которые видели происшедшее лишь краем глаза, а то и вовсе не входили в комнату. Из огромного числа гуляк мы услышали только двоих. Эти юноши, Эвбул и Калипп, любезно согласившиеся дать показания Аристогейтону, в ту ночь, по их собственным словам, были очень пьяны. Находясь в таком состоянии, затруднительно делать какие-либо выводы… И что же это за выводы? Все сказанное сводится приблизительно к следующему: Фрина спела песню и глотнула похлебки. Кто угодно и когда угодно может спеть песню и съесть ложку похлебки. Где здесь преступление? Затем Фрина предложила вина и хлеба — ячменного хлеба — всем желающим. Она шутливо велела, чтобы всем раздали поровну. Это подтвердила Трифена, которую Обвинитель вызвал в качестве своего свидетеля. Фрина предложила друзьям хлеба и разбавленного водой вина за свой счет и велела хозяйке дать еды и питья всем поровну. Она употребила слово, которым часто называют великого и почитаемого всеми бога Диониса — «Распределитель». Разумеется, Диониса никак нельзя назвать «новым» и «непонятным» для афинян богом! Видимо, кто-то боится этого слова, усматривая в нем политический подтекст. Вместо одной-единственной женщины, на которую покушаются мужчины, им представляются тысячи бедняков, покушающихся на их плодородные земли… Фрина — всего лишь женщина. Вот почему она совершила этот добрый поступок. Женщины склонны к гостеприимству, для них естественно одаривать людей пищей. Потом гости Трифены стали танцевать, как часто делают подвыпившие люди. Если выдвигаетесь в темноте, необходимы лампы, а лучше — факелы, яркий свет которых не даст вам споткнуться. Глупое, безобидное веселье. В каком хоть раз в жизни принимали участие почти все наши судьи после симпосиона.Утверждать, что в тот вечер Мнесарет, более известная как Фрина, представила нового бога — просто смешно, заведомо нелепо… Что еще вменяют ей в вину? Осквернение культа Деметры. Многое зависит от того, что именно мы подразумеваем под «осквернением». Как можно осквернить культ Деметры? Очень просто, скажете вы, глумясь над Элевсинскими мистериями. Что такое Мистерии? Об этом не знает никто, кроме мистов.Посвященный не может говорить о том, что он видел и пережил. С вашего позволения, я попрошу Обвиняемую знаком ответить на мой вопрос…

Архонт кивнул, и Гиперид повернулся к закутанной в черное фигуре Фрины:

— Я спрашиваю тебя, Мнесарет, дочь Эпикла, посвящена ли ты в тайны Элевсинских обрядов?

Пробормотав едва слышное:

— Нет, — черная фигура замотала головой.

— Обвиняемая отрицает, что когда-либо проходила посвящение. Скорее всего, это правда: будь Фрина мистой,у Жрецов и Хранителей Обрядов имелась бы соответствующая запись. Да этого никто и не утверждал. — Он прямо и даже несколько вызывающе посмотрел на Эвримедонта. — Итак, можно с полной уверенностью сказать, что эта женщина, дочь Эпикла, не является посвященной. Если вы помните, когда Эсхила упрекнули, что в одной из пьес он разглашает тайны священных ритуалов, великий драматург ответил: «Ой, а я и не знал, что они тайные!» (Смех среди собравшихся.)Будь Эсхил посвященным, такой ответ мог бы показаться неубедительным. А так его оправдали. Эсхил знал лишь то, что знали все, то, о чем дозволено знать: о шествии и празднествах. Любой из нас видел изображения, относящиеся — или относимые — к Мистериям. Чаша, факелы — это ни для кого не тайна. Колосок часто встречается на памятниках и рисунках, иногда просто как орнамент. С другой стороны, в пьесах Эсхила, афинского гражданина, автора выдающихся трагедий, по общему признанию, есть прозрачные аллюзии на Элевсинские мистерии. Но мы не привлекаем к суду этого великого афинянина, который создал чудесные пьесы, посвященные Дионису. Не обвиняем мы и Аристофана, хотя он пошел еще дальше. И даже не в трагедии, а в комедии, самый яркий пример — «Лягушки»… Не являясь посвященной в обряды Элевсина, как Фрина могла осквернить или даже изображать их? Афиняне, невозможно осквернить то, о чем не знаешь.Невиновна она и в разглашении священных тайн. Даже Обвинитель не может утверждать, что она разболтала какой-то секрет. Эта женщина знала лишь общеизвестное — слухи, публичную сторону Мистерий. А потому, даже если Фрина сказала то, что ей вменяется, она согрешила не больше Эсхила или Аристофана. Намекая на общеизвестные элементы Мистерий, она никоим образом не осквернила их и не раскрыла никаких тайн… Действия, которые ставят ей в вину, не имеют ничего общего со святотатством. Она предложила своим знакомым легкий ужин за свой счет, и всем присутствующим, рабам и свободным гражданам, достались одинаковые порции. Общеизвестно, что эта женщина, дочь Эпикла, посещает храмы, приносит жертвы, чтит праздники и афинских богов. Глупая, невинная забава еще не является посягательством на святыню или Мистерии. Величие нашего города состоит в том, что он не обращает свое могущество против беззащитных, потакая злобным прихотям их недругов. И не использует нашу великую религию, дарующую надежду и утешение, как орудие мести. Этот суд не должен был состояться. Я прошу наших мудрых архонтов остановить его и освободить несчастную женщину.

Сочтя, что это хорошая концовка, Гиперид замолчал, отер пот со лба и сел.

Его доводы были весьма разумны. И все же я почувствовал, что на сей раз Гипериду не удалось произвести того впечатления, которого он неизменно добивался прежде. Нападки на Аристогейтона, которые в любом другом случае пришлись бы по душе афинянам, нынче оставили их равнодушными. А разумные аргументы даже разочаровали слушателей, ожидавших чего-то из ряда вон выходящего. Я сам поймал себя на мысли, что уж лучше бы Гиперид сделал какое-нибудь заведомо невероятное заявление: например, что настоящую Фрину похитили, а в доме Трифены был ее двойник. Требовались серьезные основания, чтобы перечить Аристогейтону, а главное — Эвфию и могущественному, благочестивому Эвримедонту. Смогли Гиперид дать присяжным то, в чем они — равно как и он сам — так нуждались? Я был уверен, что нет. Гиперид выглядел скованным. Я впервые заметил признаки возраста не только на его лице, но и в волосах, в которых поблескивала седина.

Аристогейтон почуял слабость Гиперида и притоптывал от нетерпения, желая поскорее подняться на бемуи приступить ко второй речи. Он не собирался оставлять противнику ми малейшей возможности победить, — это было очевидно по тому, как он взошел на бемуи начал ответ Защитнику.

— Достойный Гиперид, о афиняне, опустился до личных оскорблений. Я не могу тратить время на то, чтобы отвечать на всю эту чушь, однако смиренно стоять под градом гнусной клеветы тоже не собираюсь. Я гражданин Афин и люблю свой город всем сердцем. Я так патриотичен, что некоторых, не столь верных граждан, это задевает. Я говорю о презренной шайке недоброжелателей, которые однажды вступили в сговор с целью лишить меня самого ценного и святого — звания гражданина и гражданских прав. Все вы знаете,что их попытки не увенчались успехом. И вот теперь лишь мой патриотизм заслоняет Афины от страшной опасности. Можете не сомневаться, я выполню свой долг патриота, защищу Афины и изобличу беззаконие… Если опустить грубые личные нападки, вся речь Гиперида сводится к следующему: предлагая бесплатную выпивку, невозможно совершить святотатство, а, не будучи посвященным, нельзя глумиться над Мистериями. Сии доводы не только слабы, но очевидно нелепы. Действительно, многие слышали о Мистериях, отчасти благодаря нескромности поэтов. Но подумайте вот о чем. Предположим, вы заявите, что шпион не может рассказать чужеземному владыке, где находится афинское военное судно, если он самолично не побывал на нем в качестве члена команды. Абсурд, не правда ли? Такой же абсурд — утверждать, что лишь посвященный способен осквернить Мистерии. Фрина обвиняется не в разглашении священных тайн, а в глумлениинад ними. А что она делала, если не глумилась? Засунув в волосы колосья — причем не какие угодно, а пшеничные, — она объявила себя Деметрой. Боги! От одного этого кровь стынет в жилах! А еще она глумилась над обычаем пить священный цицейон,взяв порцию похлебки и сделав вид, что это пища великой богини и ее посвященных. Даже Алкивиада не могли мы обвинить в подобном преступлении!.. А между тем, Обвиняемая не представляет для Афин ни малейшей ценности, в отличие от драматургов Эсхила и Аристофана, или даже Алкивиада, который, несмотря на все свои недостатки, был блестящим главнокомандующим. Это существо — презреннейшее из презренных, женщина, которая продает свое тело за деньги. Грязное вместилище спермы, в котором не больше достоинства, чем в отхожем месте. Не являясь уроженкой Афин, беотийка Мнесарет, или Фрина — это сточная канава нашего города. Скажу иначе: она — жаба в сточной канаве, мерзкая жаба, которая сидит в сыром, глубоком тоннеле среди экскрементов, хоть на челе у нее сверкают драгоценные камни. Женщина, которая, съежившись, стоит перед вами, — это женщина падшая. Возможно, она умна. Так умна, что решила, будто законы ей нипочем! Она прилюдно ввела нового бога, вдоволь наглумившись над религией Афин. Прилюдно, в присутствии афинян и чужеземцев, таких, как этот македонский воин, с одурманенной вином, пустой головой в лавровом венке! Плоха та птица, которая гадит в собственное гнездо. Мы предупреждаем всех афинян и чужеземцев, желающих приобщиться к Мистериям: мы не потерпим никаких вольностей по отношению к нашей религии. И это мы заявляем во всеуслышанье, перед лицом богов и людей. Мы не позволим проституткам навлекать на нас гнев богов осквернением города!

Некоторое время Аристогейтон распространялся на ту же тему, живописно изобличая беззаконие Фрины и ее подруг по ремеслу, но вскоре повел свою речь к финалу, который обещал стать ее самой яркой частью.

— Афиняне, если подумать, преступление Фрины равносильно убийству. Нет! Оно страшнееубийства! Ибо убийца отнимает жизнь у одного человека и несет за это наказание. Святотатец же, не только не уважая, но даже посягая на святое, подвергает опасности целый город — жизни тысяч людей! Фрина попрала богов Афин и возвела на их место какое-то мерзкое, отвратительное создание, призывая глупцов и юнцов славить его. Мнесарет устроила спектакль из Элевсинских мистерий, тем самым подговаривая своих глупых, молодых зрителей отказаться от почитания наших богов. Верховные жрецы Деметры говорят, что если бы великая богиня осерчала на беззаконие Фрины, она отвернулась бы от Афин. И наслала бы голод на Аттику. Разумеется, вызвать такое бедствие гораздо хуже, чем отнять жизнь у одного гражданина! Я убедительно доказал, что Фрина — безбожница, которая возглавила тайное чествование нового бога в том же доме, где она глумилась над Мистериями. Афиняне, которым небезразлично процветание нашего города, пойдите домой и, глядя в лицо своим женам и детям, скажите, что вы спасли Афины от великого зла, приговорив шлюху к заслуженной каре.

Я понял, что Фрина обречена. Оставалось лишь узнать, как она умрет — от яда или на тимпаноне.В глазах Аристогейтона и его сторонников читалось: «Распять ее!»

И вот усталый, потерпевший поражение Гиперид взошел на бему,чтобы произнести заключительную речь, хотя, казалось, надеяться было уже не на что.

— Афиняне, я не знаю, что можно ответить на такую жестокость. Мне сложно говорить, — он сглотнул. — Некоторые уверены, что могут читать мысли богов, как открытую книгу, и что боги желают казни невинной женщины.