Чтение онлайн

— Завтра в полдень приходи снова, — предложила она негритянке.

— Если дашь мне два франка, приду, — не поблагодарив, бросила мать ребенка. Фермерша лишь кивнула головой, а нам сказала:

— Она живет вот там за горкой. В Нгоме ей оказали бы врачебную помощь, устроили бы ребенка в больницу. Но самой ей лень нести его четыре километра, а нам она его не доверит. Если бы я ей не заплатила за дорогу, она и сюда бы не пришла. Здешние негры не питают никаких чувств к больным детям. Они спокойно предоставляют им умереть…

— Вчера мы возвращались из Ньондо и встретили по дороге четырех негров, которые несли на плечах носилки с пестрым балдахином. Под ним сидела негритянка. Вы не можете нам объяснить, что это значит? — спросили мы хозяев, возвратившись на ферму.

— Вы, вероятно, уже обратили внимание на высоких стройных негров в окрестностях Ньондо, — объяснил нам Адриан де Мунк. — Это ватузи, племя черных аристократов, [70] которые некогда владели всей Центральной Африкой. Редко когда увидишь женщину из знатного рода, которая шла бы пешком. Они заставляют носить себя негров из менее родовитого племени баньяруанда. Нашим знакомым в Нгоме однажды посчастливилось нанять няньку из племени ватузи. Вот бы вам посмотреть, как она водила порученных ей детей гулять! Впереди выступают четыре негра и несут няньку на носилках, а за ними идет европейка с тремя своими детьми, разумеется, пешком. По традициям племени ватузи, прогулка пешком была бы унизительна для достоинства такой няни.

В Кисеньи, когда мы готовились в дальнейший путь, нам сказали:

— Несколько самых плохих мостов уже укрепили, но вам надо ехать очень осторожно. Восточным берегом озера почти никогда не ездят в Кост, но теперь это единственно возможный путь, раз вторую дорогу по западному берегу завалило лавой..

— Но не забывайте, что до самой Рубенгеры путь односторонний, там масса серпентин, и вам нигде нельзя будет свернуть в сторону. В первой половине дня ездят вниз по дороге, а то второй половине дня — вверх.

С большим напряжением добирались мы по узкой высокогорной дороге до Рубенгеры, маленькой деревни на полпути между Кисеньи и Костерманвилем. Часы показывали полдень, но до цели еще оставалось километров десять. Мы сигналили перед каждым поворотом, число которых все возрастало, и заранее предвкушали удовольствие от того мига, когда увидим французскую надпись дорожного ведомства, возвещающую, что односторонний путь закончился. Мы немножко задержались с выездом из Кисеньи, и теперь уже было за полдень, когда по местным правилам открывался путь в обратном направлении. Мы опасались встречи с машиной, водитель которой будет ехать без опаски, в полной уверенности, что не может столкнуться со встречной машиной.

Наконец перед нами засверкала гладь озера Киву. Узкий залив как будто вырвался из окружения многочисленных островков, разбросанных на водной поверхности, и прибежал приласкаться к дороге, освободившейся после многих километров из тесных объятий первобытного леса, лиан и гигантских папоротников.

«Sens unique vers Kisenyi de midi `a minuit», появилась, наконец, большая надпись возле дороги. «Езда в одном направлении к Кисеньи от полудня до полуночи».

Мы вздохнули с облегчением.

— Не бойтесь, раньше половины первого здешние шоферы никогда не выезжают в обратном направлении. — Такими словами приветствовал нас бельгиец — шофер грузовика, на который два негра грузили порожние бутылки от пива. — Мы выдерживаем традиционные академические полчаса, — добавил он с улыбкой, как будто догадавшись о нашем намерении извиниться в том, что мы задержались с выездом из Кисеньи и поэтому опоздали. — Вы в первый раз туда?

— Да, — подтверждаем мы. — Как дорога оттуда до Коста?

— Придется здорово попыхтеть, взбираясь на гору, воды захватите с собой побольше! За полчаса она у вас вся выкипит…

Приподнимаем задний капот над мотором:

— У нас не выкипит.

Протяжный свист, вытянутое лицо, примерно такое, как у зрителя в цирке, когда фокусник неожиданно вытаскивает из кармана живых кроликов, а в следующее мгновение веселый смех:

— Это вы что же, все время задом наперед ездите?

Бельгиец и оба его негра исчезают под брюхом «татры», поворачиваются на спину и смеются все трое, да и мы с ними.

— Не поменяете эту штуку на моего «форда»? Мне каждый раз приходится таскать с собой в Кост больше воды, чем бензина. А воздуха для охлаждения вы найдете всюду сколько угодно…

За Рубенгерой шоссе ныряет из одной расселины в другую. Горные склоны вздымаются в высоту, и мгновениями у вас такое чувство, что дорога убегает куда-то к небу, как будто спасаясь от невидимого пожара, который может отрезать ей возвращение. Зеркало озера, сверкающее в лучах полуденного солнца, уходит все ниже. На некоторых извилинах, когда дорога резко переламывается в противоположном направлении, становятся видны внизу десятки островков, последовательно вываливающихся из водного зеркала, как в отражательном стекле видоискателя. Мы уже чуть не десятый километр едем на второй скорости, и нет надежды на то, что горы скоро кончатся.

Когда позднее, после получасовой езды, мы остановились в открытой горной седловине, за которой шоссе начинает медленно спускаться вниз, высотомер показал подъем на высоту почти 1000 метров над уровнем озера. В линзах бинокля берега озера сливаются с синевой горизонта где-то далеко за Кисеньи, и совсем под нами плывут десятки островков, как масляные пятна на луже дождевой воды.

— Помнишь Перевал Смерти в Эфиопии? Там разница в высотах от того места, где мы находились, до плоскогорья за Аломатой составляла 800 метров, а итальянцы устроили из этого мировую сенсацию.

— Здесь на 200 метров выше. Видимо, у бельгийцев нет таких пропагандистских способностей, чтобы похвалиться своим чудом на Киву…

Когда в Бени мы впервые услышали об этой дороге от бельгийского инженера, он сказал: «Вы не поверите, но половина жителей Костерманвиля вовсе не знает о ее существовании, потому что в Кисеньи обычно ездят по западному берегу или самолетом. Вы согласитесь со мной, что это одна из самых красивых по окружающему ландшафту дорог Африки…»

Мы вспомнили этого инженера, подъезжая вечером к освещенным улицам Коста.

Ким Тазев, молодой бельгийский геолог, с которым мы впервые встретились, наблюдая извержение вулкана на Киву, достал из внутреннего кармана чековую книжку, пока кассирша подавала ему в окошко три билета на вечерний сеанс «последнего» американского фильма.

— Quarante-deux, monsieur… Сорок два, господин…

Ким засунул самопишущую ручку и чековую книжку в карман и подал девушке чек в окошко; за ним уже следующий зритель подписывал свой чек за билеты.

— Вы, кажется, ведете себя в Конго, как герои голливудских фильмов, — заметили мы, усаживаясь на свои места в затемненном зале.

— Не знаю, — засмеялся Ким, — во всяком случае, чековая книжка удобней, чем засаленные и изорванные банкноты…

Мы обратили внимание на эту мелочь, которой мы никак не ждали в стране, внешне до сих пор несущей на себе самый глубокий отпечаток «Черной Африки». Деловая жизнь чрезвычайно сильно развита в Бельгийском Конго. На каждом шагу можно заметить результаты лихорадочной эксплуатации огромных природных богатств страны. Многозначителен тот факт, что никто не проявляет особого интереса к платежам в долларах. В то время как во всех без исключения африканских странах за доллары платят больше, чем по официальному курсу, и в банках царит оживленный спрос на долларовую валюту, служащий любого банка в Бельгийском Конго берет в руки доллары так же спокойно, как и любую другую валюту. Вскоре мы поняли, почему это происходит.