Чтение онлайн

Агафон рассказал ему о своем столкновении со Спиглазовым, но о том, что несколько дней назад отправил в редакцию статью, не заикнулся ни словом, стыдясь того, что не очень-то лестно намекнул там и на некую даму...

– Это хорошо, что ты подсунул ему свою докладную, - выслушав Агафона, сказал Мартьян.
– Но имей в виду, этот демагог злопамятен и обязательно начнет тебя ущемлять. До того как переехать сюда, он был управляющим конторой Сельхозснаб, завалил там дело и попал к нам главным инженером. Диплома я его не видел, но знаю, что в технике он мало смыслит. Обворожил Молодцова чем-то и ждет, когда добряк Иван Михайлович уйдет на пенсию. В прошлом году я покритиковал Спиглазова на партийном собрании за какие-то дела, и он мне вскоре это припомнил. Командировали меня с комбайном на уборку целинных земель Алтая. Приказ министерства был такой, что мы должны поработать там и оставить им комбайны. Спиглазов тогда, также временно, замещал директора. Вызывает меня и говорит, чтобы я взял не свой агрегат, а комбайн Борисова. Был у нас такой механизатор, за два срока расхлестал вдрызг новую, совершенно новую машину. Даже на второй год она не столько работала, сколько стояла на ремонте. Я, конечно, возмутился и от этой рухляди отказался.

"Ты же его все равно там оставишь", - заявил он. А я ему говорю, что это обман государства, очковтирательство. Привезти туда "гроб" и загорать с ним. Причем по паспорту машина новая, в утиль ее не спишешь, значит, целинники замену получат не скоро. Наш же совхоз взамен оставленного там агрегата получает новенький, но и мой еще работал тогда замечательно. Я его берег, как свое сердце. На зиму пригонял домой под окна, закрывал разными тряпками и заваливал снопами соломы. Ты поезжай по другим хозяйствам и посмотри, как хранится наша техника! Под снегом, дождем. Металл коробится, деформируется, а весной начинаешь приступать к ремонту, глядишь, некоторые самые важные части отвинчены и украдены. Попадаются всякие нечестные люди. Ну и сцепились мы с ним. Он приказывает, а я ни в какую. А вечером я взял да позвонил на квартиру секретарю райкома партии. Нашего Романа вздули. Но пакость он мне все-таки устроил.

– Какую же?
– настороженно спросил Агафон, начиная предполагать, что вот сейчас Мартьян поделится своими сокровенными делами.

– Просто сыграл со мной скверную штуку... Он тогда лично, по заданию райкома, должен был вовремя обеспечить погрузку машин в эшелон. Мы в это время были где-то на слете. Погрузка происходила без нас. Ехали что-то очень долго. Надоело. Все уже по работе соскучились. Приезжаем, начинаем разгружаться. Вижу, комбайн мой здесь, а соломокопнителя нет. Мне целинники говорят: "Ты что, милый, на курорт сюда приехал?" Срамота! Пришлось копаться в старой рухляди и собирать соломокопнитель. Конечно, нашлись и еще такие спиглазовы, прислали столько разного барахла, что на станции образовалось кладбище машин. Местничество заедает, а отсюда такие позорные для нас факты.

– А напомнил ему потом о копнителе?
– спросил Агафон.

– Ясное дело! На партийном собрании. Он выступил и заявил, что в спешке произошла ошибка. Тем дело и кончилось.

Перед Агафоном все больше и шире раскрывались люди совхоза, жившие здесь, в горах, где зимой люто бушуют метели, замазывают кручеными вихрями снега глубокие долины и овраги. А летом, наверное, беспощадно палит солнце, горячие лучи которого охлаждает прохладный горный ветер. Агафону казалось, что здесь и любят и ревнуют как-то по-иному... Ему очень хотелось знать, что же думает об этом Мартьян, но тот, как будто нарочно, ускользал от такого разговора.

День был так хорош и ясен, что они распахнули застекленную дверь настежь и вышли на веранду.

Мимо ограды неторопливо прошла Глаша Соколова в легком кремовом плаще и в цветной, по-весеннему яркой косынке. Она была естественно проста и по-девичьи легка и миловидна. Укоротив шаг, Глаша повернула голову и помахала им рукой.

Агафон, наблюдая за Мартьяном, видел, как он отвернулся, быстро смял окурок и тут же достал новую папироску.

– Все-таки бросать надо, - когда Глаша скрылась за углом, проговорил Мартьян, глубоко, со свистом затягиваясь дымом табака.

– Курить, что ли?
– спросил Агафон.

– Нет. Места эти...

Мартьян низко опустил голову и решительно встряхнул густыми, хорошо ухоженными волосами.

– Черт его знает!
– добавил он с сердцем.
– Как будто цепями здесь прикован... Ведь знаю, что не уживусь тут, а все-таки торчу.

– В чем дело, Мартьян Савельевич?
– не вытерпел Агафон.

– Комплекс, - загадочно ответил Мартьян и сразу же перевел разговор на совхозные дела и творящиеся в них беспорядки.

Он долго говорил и о других совхозах Урала, хвалил новые, целинные, зерновые и молочные, бранил животноводческие. А про свой личный "комплекс" отделался юморком: рассказал лишь о жене Спиглазова, примерно повторив то, что говорил накануне Глаше.

Агафон понял, что этим метким юмором он маскирует свое волнение, а на душе-то, видимо, кошки скребли.

К концу их разговора на веранду вбежал Федя, помахивая зажатой в руке газетой, громко и растерянно крикнул:

– Ну и пропесочили!

– Что такое?
– повернувшись к нему, спросил Мартьян.

– Наш совхоз продернули в газете! Ну и ну!..

Мартьян взял у него из рук газету, и начал читать вслух:

– "Арбузная трасса"...

Агафон заглянул через его плечо. Увидев свой псевдоним, обомлел. Заметка не только была напечатана полностью, но и расширена и даже сопровождена карикатурой. Художник нарисовал большую, с порожним кузовом грузовую машину; вместо прицепа за машиной катилась детская коляска, в которой лежали пестрый арбуз и дыня. Следом прытко бежали два козленка с початками кукурузы в зубах. За рулем сидел солидный улыбающийся мужчина, рядом дама с пышной прической. У водителя вместо шляпы была надета на голову половинка арбуза, а у дамы - половина дыни... Да, статья называлась "Арбузная трасса". Она заканчивалась хлесткими фразами, критикующими не только Спиглазова, но и партийную организацию. У Агафона таких фраз не было. Заметку его усилили, сделали очень злой и едкой.

– Кто же это такой, Амирханов?
– спросил Федя.

– Кто бы ни был, все равно молодец!
– повеселел Мартьян.

– Что же теперь будет? Надо что-то с ней делать. Может быть, обсудить?
– спрашивал Федя.

– Можно и обсудить, - согласился Мартьян.
– Только это и без тебя сделают. А вот что, Федя: повесь-ка ее в конторе на стенд, чуть пониже доски Почета. Завтра люди придут на работу, прочтут и обсудят...

Мартьян не вытерпел - безудержно захохотал на всю веранду. Сквозь смех решительно проговорил:

– Нет. Теперь я отсюда не уеду.

Агафон, читая газету, всеми силами старался сдержать волнение. Он никак не ожидал, что так скоро напечатают его критику.

– А удобно ли будет, Мартьян Савельевич?
– колебался Федя.
– Может, все же...

– Ты комсомольский вожак и делай, как тебе советуют, - сказал Мартьян.
– Это же такой случай! А кстати, вот Агафон Андриянович, ваш шеф от парткома. Думаю, возражать не станет, - посматривая на Агафона, добавил Голубенков.

– Я не возражаю, - не отрываясь от газеты, ответил Агафон, представляя себе, как увидит и взбесится Роман Спиглазов.

– А дама-то вроде похожа...
– заговорил было Федя.

– Похожа сама на себя, и гадать тут нечего, - резко прервал его Мартьян. Ему стало стыдно, но ничего поделать было нельзя. Весь поселок знал, как она разъезжала со Спиглазовым по бахчам.

– Как раз все твои мысли о неправильном использовании транспорта подмечены, - обращаясь к Агафону, проговорил Мартьян.

– Даже больше того...

Агафону было очень неприятно скрываться за вымышленным именем. Это походило на трусость. Хотел вначале тут же признаться Мартьяну в своем авторстве, но не решился. Понял, что безымянную даму Спиглазова приняли за Варвару. "А я и не знал, что наговоры окажутся правдой. Хорошо еще, что в фельетоне она безымянная..." - смущенно подумал он и ушел из дому.