Чтение онлайн

– Не дам никакой расписки. Передашь на словах своему начальству, что такое мерзавство хорошо видно и без всякой расписки, - снова щелкая аппаратом, проговорил Агафон.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Весна в Уральских горах была необычайно прекрасна. Еще в марте солнце высоко поднималось над верхушками гор и жарко растопляло осевшие от ветра и затвердевшие на морозе толстые, мощные, искрящиеся на солнцепеке снега. Первыми обнажились сурые кочковатые гребни уральских вершин, отбрасывая темные удлиненные тени на белое северное предгорье. Потом быстро лысели южные склоны, доступные теплым тугим ветрам и яркому, беспощадно горячему солнцу. Первыми на золотистых, словно прилизанных, ковыльных лужайках появились бледно-лиловые подснежники, а рядом с ними из плитняка, покрытого желто-зеленым мохом, упрямо тянулся к солнцу зеленый, сочный горный чеснок - черемшан, расцветающий позже мягкими пуфами, заярчили лиловые одуванчики. Это первый дар весны, первое лакомство пастухов и подпасков, потому что они первыми выгоняют стада на освобожденные от снега лужайки и первыми радостно кричат:

– Здравствуй, весеннее солнце!

В этом году апрель был теплый и ласковый. Солнце припекало так, как редко припекает на Верхней Волге в июле. На небе появились реденькие розовые облака, предвестники жаркого лета.

В воскресенье Агафон решил устроить себе выходной день. Он настолько заработался, что уже начал путать в накладных автол с бензином, а керосин с нигролом. Еще с вечера он настроил удочки и решил пойти утром на рыбалку. Накануне он видел, как мальчишки несли на кукане необыкновенно крупных, похожих на навагу пескарей, подустов и небольших усатых сомят. Сразу же после ледохода сомята, а иногда и крупные сомы в полую воду покидают омуты и, ничего почти не видя в мутной воде, ощупью двигаются вдоль берега, поглощая в стекающей снежной воде смытый с полей обильный корм. В это время их ловят в большие верши с сооруженными из тальника крыльями, приманивают и обычным навозным червяком, насаженным на острый стальной крючок. В такую пору сомята клюют жадно и попадаются иногда крупные, весом до десяти фунтов.

Агафон устроился под старой раскоряченной ветлой и закинул леску в крутящуюся заводь. Буйная Чебакла начинала уже стихать, но все еще быстро несла в мутноватой талой воде пузырчатую пену, сердито угрожая красному поплавку небольшими, медленно плывущими корягами и коряжками.

Денек выдался на редкость погожим. Солнце, словно играючи, пряталось за темноватые облачка и, выглянув снова, ласково и приветливо грело. На лицо упали первые капли весеннего дождя, дружно брызнувшего из какой-то немудрящей тучки. Агафон снял берет и подставил голову теплым, освежающим струйкам. Перед ним на той стороне густо рос прибрежный тальничек, пушисто распустив белесые почки, сквозь которые пробивались крошечные язычки зеленых листочков. На душе Агафона было радостно и спокойно. Наконец он послал письмо домой, переписав его несколько раз и сократив до одной странички. Сейчас со дня на день с безотчетной на сердце тревогой ждал ответа. Задумавшись, он не заметил, как красный кончик поплавка давно уже нырнул под ивняк. Наконец увидев, что поплавок исчез, Агафон схватил удилище и рывком подсек. Прочная леска была привязана к длинному березовому удилищу, поэтому двухкилограммового соменка он без особого усилия выкинул на берег. Обрадованный добычей, Агафон насадил свежего червя и намеревался закинуть еще раз. Но в это время рыболова окликнул Никодим и передал, что его требует к себе в контору главный инженер.

В эти дни Спиглазов появлялся на центральном участке только изредка, заходил в контору на несколько минут, подписывал приготовленные кассиршей банковские документы и снова уезжал в поле, на отделения и фермы. На некоторых просохших участках уже начали пахать и сеять. Агафона он встретил в кабинете, с трудом подавляя раздражение, сказал:

– Рыбалкой занимаетесь?

– Разве здесь это запрещено?
– предчувствуя неприятный разговор, спросил Агафон.
– Тем более в воскресенье.

– Почему же... Очень милое занятие. Одни сеют, другие развлекаются. Ну, бухгалтерия, конечно, отдельное царство. Ее интересуют только голые цифры, - продолжал иронизировать Спиглазов.

– Иногда, Роман Николаевич, голая цифра скажет больше, чем длинная и пустая речь, - спокойно ответил Агафон.
– Но я думаю, что вы меня пригласили не для анализа баланса?

– Вот именно! Я позвал вас для того, чтобы сказать вам, молодой человек, что вы далеко заходите...

Агафон сознавал напряженность их отношений и всеми силами старался сдержаться, внутренне готовясь дать собеседнику достойный отпор. Пауза продолжалась.

– Признаться, не понимаю, Роман Николаевич, что вы от меня хотите? спросил наконец Агафон.

– Я хочу одного, чтобы вы не лезли не в свои дела!
– требовательно заявил Спиглазов.

– Опять не ясно, Роман Николаевич, - чтобы не идти на открытую ссору, сказал Агафон.
– Может быть, скажете прямо, в чем я повинен?

– Я, кажется, ясно сказал, что вы вмешиваетесь не в свои дела.

Пристально поглядывая на Агафона, Спиглазов пытался поймать его на слове: не проговорится ли, не выдаст ли себя? Он был твердо убежден, что заметка - дело рук этого московского недоучки. На открытую расправу идти было нельзя. Теперь всюду демократия, и за такие дела по головке не погладят. Но выход он все же нашел, все предварительно обдумал и подготовил удар исподволь.

– В какие же я вмешался дела?
– настороженно спросил Агафон.

– Не будьте наивным, мальчик... Кто вам дал право отправлять занаряженную нам легковую машину? Вы что здесь, директор, главный инженер?
– злорадно спрашивал Спиглазов.

Агафон был искренне убежден, что он поступил правильно, поэтому и не растерялся.

– Никого же тогда на участке из начальства не было, - растягивая на пальцах синий берет, уверенно проговорил он.
– Не принимать же нам такую гробину? Это какая-то насмешка, а не машина. Вы бы посмотрели...

– Да я бы посмотрел и составил акт. Создал бы комиссию! А вы что сделали! Самовольничать начали! Завернули и прогнали водителя, да еще угрожали... Кто вы такой, чтобы здесь распоряжаться?

– Я никому, Роман Николаевич, не угрожал. Акта не составил потому, что принимать такое барахло не собирался. Вот и все.

– Нет, не все, голубчик. Машина пришла по разнарядке. Чем мы докажем, что она никуда не годная? Где у нас документ? Мне сегодня уже позвонили из сельхозуправления, сняли стружку и требуют объяснений, а что я могу объяснить? Никакой машины я даже и в глаза не видел. Сейчас же садись и пиши объяснение, как и что... За самоуправство я мог бы снять тебя с работы совсем, но я ограничусь выговором в приказе и перевожу бухгалтером четвертого отделения. Там Зот Ермолаевич заявление подал и третий день не выходит на работу. Нельзя там без бухгалтера. Надеюсь, возражать не будешь?

– Не собираюсь. Мне все равно, где бы ни работать. До свидания.

Гошка напялил берет на свою большую растрепанную голову, встал и быстро вышел из кабинета, сознавая, что с машиной поступил по-мальчишечьи, легкомысленно. Надо было все же составить акт и оформить. Такие люди, как Роман Спиглазов, преклоняются перед разного рода бумажками. Но дело сделано. Всякий промах - наука для будущего, и всякая революционность, как размышлял Агафон, вначале почти всегда кончается ссылкой. Хорошо, что только выговор и ссылка, могло быть и хуже... Зато приятно, что в четвертом отделении работала агрономом Ульяна. Но как ни успокаивал себя Агафон, сам факт перевода был все-таки унизительным и обидным. Разве можно было принимать такую развалюху? Если бы Ян Альфредович не лежал с приступом холецистита, он бы, конечно, мог заступиться. Не было дома и Соколова с Голубенковым. Они начали боронование и сев на третьем участке.

В полдень Агафон зашел к Марии Карповне и рассказал, что с ним произошло. Она не удивилась и даже явно обрадовалась.

– Это ничего, Гоша. Там как раз тебе не плохо. Там же Ульяна, а с ней всегда весело! Вы же теперь, кажется, снова большие друзья?

Агафон улыбнулся и промолчал. Сейчас они были уже больше чем друзья... Пообедав вместе с Марией Карповной, Агафон возвращался домой по тихой, пустынной улице. Апрельский день сейчас уже не казался теплым и радостным. Над желтыми горами повисли грустные дымчатые облака, клубясь и медленно ворочаясь, они сумрачно расползались по глубоким горным долинам и увалам, закрывая оголенные лесные колки густой темно-серой пеленой. Скрылось и солнце, прикрытое поднимающейся из-за гор мрачной и мутной дождливой тучей.

Размышляя над случившимся, Агафон с обидой думал о том, что работал он много и честно. Принес совхозу какую-то пользу. Взять хотя бы ту же заметку о транспорте. Она сделала свое дело. Горючего стали расходовать вдвое меньше. Машины раскрепили. Правда, на собрании, как намеревался Соколов, заметку так и не обсуждали, зато изучали на партийном бюро и все факты признали правильными. Шел слух, что будут слушать и разбирать персональное дело Романа Спиглазова, но потом все замолкло.

Критику-то признали, но первая же ошибка повлекла за собою крутые меры... А что будет, когда узнают о статье, которую он подписал своим именем да еще напичкал туда столько дерзких и беспощадных слов? Даже думать было страшновато!