Чтение онлайн

Одна дверь долго не поддавалась их усилиям, но наконец ее выбили, и Цыбуля, растрепанная и разъяренная, опьяненная шумом и борьбой, ворвалась в комнату, размахивая палкой. Прелестная молодая девушка (это была Анжель), казалось, одна защищала вход. Увидав перед собой Цыбулю, бедняжка упала на колени и, вся бледная, протянула к ней руки с мольбой:

– Не делайте зла моей матери!

– А вот я сперва тебя угощу, а там и за твою мать примемся!
– хрипела мегера, стараясь вцепиться ногтями в лицо молодой девушки, пока одни бродяги разбивали зеркало и часы, а другие хватали разные тряпки.

Анжель, болезненно вскрикнув, боролась с Цыбулей, стараясь защитить дверь в другую комнату, где ее мать, высунувшись из окна, призывала на помощь Агриколя, который продолжал борьбу со страшным каменоломом. Они отбросили молоты и, вцепившись друг в друга, с налитыми кровью глазами, со стиснутыми зубами, тяжело дышали, обвивая, как змеи, друг друга и стараясь свалить с ног один другого. Кузнец, наклонившись, сумел схватить правой рукой левую ногу великана и таким образом уберечь себя от страшных ударов ногой, но, несмотря на это, геркулесова сила вождя _волков_ была так велика, что он, стоя на одной ноге, все-таки не позволял себя повалить и даже не пошатнулся. Свободной рукой, - другую как в клещах держал Агриколь, - он старался снизу разбить челюсть кузнеца, который, наклонив голову, уперся лбом в грудь своего противника.

– Подожди... _волк_ разобьет _пожирателю_ зубы... больше никого кусать не будешь!
– говорил каменолом.

– Ты не настоящий _волк_, - отвечал кузнец, удваивая усилия. Настоящие _волки_ - хорошие товарищи... они вдесятером на одного не пойдут!..

– Настоящие или нет, а зубы тебе разобью!..

– А я тебе лапу сломаю!..

С этими словами Агриколь так загнул ногу _волка_, что тот заревел от боли и, вытянув шею, как дикий зверь вцепился зубами в шею кузнеца.

При этом жгучем укусе Агриколь сделал движение; благодаря чему каменолому удалось высвободить ногу, и, навалившись всей тяжестью на молодого рабочего, великан сбил его наконец с ног и подмял под себя.

В это время раздался отчаянный крик матери Анжели, которая, высунувшись из окна, кричала:

– Помогите!.. Агриколь!.. помогите!.. мою дочь убивают!

– Пусти меня, - задыхаясь, проговорил Агриколь.
– Как честный человек... я готов буду драться с тобой... завтра... когда хочешь!..

– Я не люблю разогретого... горячее мне больше по вкусу...
– отвечал каменолом и, схватив кузнеца за горло, старался наступить коленом ему на грудь.

– Помогите... убивают мою дочь!
– отчаянно кричала мать Анжели.

– Пощады... я молю о пощаде... пусти меня!
– говорил Агриколь, стараясь освободиться с неимоверными усилиями.

– Нет... я слишком оголодал!
– отвечал противник.

Агриколь, приведенный в отчаяние опасностью, угрожавшей Анжели, напряг все свои силы. Вдруг каменолом почувствовал, что в ляжку ему впились чьи-то острые зубы, а на голову посыпались здоровенные палочные удары. Он невольно выпустил из рук свою добычу, упал на колено и, опираясь левой рукой о землю, правой старался оградить себя от ударов, которые тотчас Же прекратились, как только Агриколь вскочил.

– Батюшка... вы меня спасли... Только бы не опоздала помощь Анжели! воскликнул кузнец, поднимаясь с земли.

– Беги... торопись... обо мне не заботься!
– проговорил Дагобер.

И Агриколь бросился к общежитию.

Дагобер вместе с Угрюмом провожал внучек Симона, приехавших навестить деда, как мы уже сказали. Старому солдату удалось с помощью нескольких рабочих защитить вход в комнату, куда внесли умирающего старика. Оттуда солдат и увидел, что сыну грозит опасность.

Толпа оттеснила Дагобера от каменолома, потерявшего сознание на несколько минут.

Агриколь в два прыжка был у общежития, оттолкнул преграждавших ему вход и вбежал в комнату Анжели в ту самую минуту, когда бедное дитя машинально защищало свое лицо от Цыбули, которая, набросившись на нее, как гиена, старалась ее изуродовать.

Быстрее мысли схватил Агриколь желтую гриву отвратительной мегеры, с силой отдернул ее назад и одним ударом сапога в грудь повалил на пол.

Однако Цыбуля, хотя удар был сильным, тотчас же вскочила на ноги, задыхаясь от злости. Но ею занялись другие рабочие фабрики, вбежавшие за Агриколем, а молодой кузнец поднял девушку, почти лишившуюся сознания, и отнес ее в соседнюю комнату, пока его товарищи выгоняли Цыбулю и ее шайку из этого крыла здания.

Между тем, после первого же залпа камнями, очень небольшая часть настоящих _волков_, о которых упомянул Агриколь и которые оставались, в сущности, честными рабочими, позволившими только по слабости увлечь себя в это предприятие под предлогом ссоры компаньонажей, эти рабочие, видя свирепые бесчинства бродяг, которым им пришлось против своей воли сопутствовать, эти, повторяем, храбрые _волки_ неожиданно перешли на сторону _пожирателей_.

– Здесь нет больше ни _волков_, ни _пожирателей_!
– сказал один из самых решительных _волков_ своему противнику Оливье, с которым только что сурово и добросовестно бился изо всех сил.
– Здесь есть только честные рабочие, которым необходимо соединиться против кучки негодяев, явившихся сюда для грабежа и насилия.

– Да, - подхватил другой, - бить ваши окна начали помимо нашего желания.

– Это все каменолом нас взбаламутил, - сказал третий.
– Настоящие _волки_ от него отрекаются... мы с ними еще посчитаемся.

– Можно хоть каждый день драться... но нужно уважать друг друга (*32).

Эта неожиданная помощь, хотя, к несчастию, и очень незначительной части рабочих, разделив осаждающих, придала, однако, энергии рабочим фабрики, и они с новой силой, вместе с _волками_, бросились на бродяг и разбойников, собравшихся заняться самыми грязными делами.

Шайка негодяев, подстрекаемая маленьким пронырой с лицом хорька, эмиссаром барона Трипо, ринулась прямо в мастерские господина Гарди. Обезумев от жажды разрушения, эти люди безжалостно разбивали самые дорогие машины, самые сложные станки, уничтожали начатые работы, и вскоре дикое соревнование варваров, опьяневших от разрушения, превратило эти мастерские, некогда образец порядка и экономии, в развалины; дворы были усеяны всевозможными предметами, которые под адские крики и зловещие взрывы хохота выкидывали из окон. Торговые книги господина Гарди, промышленные архивы, необходимые всякому коммерсанту, были брошены по ветру и изорваны; их топтал ногами сатанинский хоровод, объединивший все, что было самого грязного в этом сброде; мужчины и женщины, мерзкие, кошмарные, в лохмотьях, взявшись за руки, кружились, испуская ужасные возгласы.

Странный и грустный контраст! Среди всего этого адского гама и сцен ужасного разрушения, в комнате отца маршала Симона происходила другого рода сцена, полная величественного и мрачного спокойствия. Несколько преданных рабочих охраняли дверь. Старый рабочий лежал на кровати, с повязкой на голове, из-под которой выбивались окровавленные седые волосы. Лицо его было мертвенно бледно, дыхание затруднено, а глаза смотрели остановившимся взглядом. Маршал Симон, стоя у изголовья склонившись над отцом, с отчаянием ловил малейшие проявления сознания у умирающего, за ослабевающим пульсом которого следил врач. Роза и Бланш, приехавшие с Дагобером, преклонили колени около кровати, молитвенно сложив руки и заливаясь слезами. В стороне, скрытый в полумраке комнаты, так как приближалась ночь, скрестив на груди руки, стоял Дагобер с выражением мучительной боли на лице. В комнате царила глубокая, торжественная тишина, прерываемая только тяжелым дыханием раненого и заглушаемая рыданиями внучек. Глаза маршала были сухи и горели мрачным огнем... Он отводил взор от отца, только чтобы взглядом спросить врача.