Чтение онлайн

– Что ты говоришь? Так неужели этот фабрикант и есть...

– Именно господин Гарди!.. Я не могла не обратить внимания на это имя, когда настоятельница его произнесла! Но с тех пор произошло так много событий, что я совершенно об этом забыла. Очень может быть, что это та самая дама, за которой я должна была шпионить!

– А зачем это понадобилось настоятельнице?
– спросил кузнец.

– Не знаю... но для чего-то да нужно... если за этой дамой следят... Быть может, теперь бедняжку уже предали... опозорили... Это ужасно!

Заметив, что Агриколь вздрогнул, Горбунья прибавила:

– Что с тобой?

– А почему бы и нет?
– ответил кузнец на свою мысль.
– А если все это дело одних и тех же рук?.. Настоятельница может легко столковаться с аббатом! Но опять-таки... Какая может быть тут цель?

– Говори яснее, Агриколь, - заметила Горбунья.
– А главное - почему ты ранен? скажи... успокой меня.

– Вот об этом-то я и хочу с тобой поговорить... Чем больше я думаю... тем больше мне начинает казаться, что история этой молодой дамы имеет связь с другими фактами...

– Что ты хочешь сказать?

– Представь себе, уже несколько дней вокруг нашей фабрики происходят какие-то странные вещи: во-первых, по случаю поста один аббат из Парижа, очень красивый, видный мужчина, явился проповедовать в деревушке Вилье, в четверти лье от наших мастерских... Этот аббат, говорят, в своей проповеди позволил себе напасть на господина Гарди и оклеветать его.

– Как так?

– Ты знаешь, что господин Гарди напечатал нечто вроде положения об условиях труда и правах на прибыль, которые он нам предоставляет. В конце этого положения он поместил несколько афоризмов, полных благородства и простоты, и несколько отрывков из различных философских теорий и религиозных учений; в этих отрывках речь идет о великом законе общечеловеческого братства. Именно из-за того, что господин Гарди выбрал все самое чистое из всех существующих религий, этот аббат сделал заключение, что он не признает никакой религии. С этого он и начал, нападая не только на господина Гарди с кафедры в церкви, но и изображая нашу фабрику каким-то проклятым очагом разврата, признавая нас всех достойными проклятия за то, что, вместо того чтобы в воскресенье слушать его проповеди или шляться по кабакам, наши товарищи, их жены и дети проводят день вместе, занимаясь работами в саду, чтением, хоровым пением и семейными танцами в нашем общежитии. Аббат дошел даже до того, что стал утверждать, будто бы соседство кучи таких атеистов, как он нас называет, может навлечь гнев Божий на всю округу... что, мол, говорят о приближении холеры и что, быть может, именно благодаря нашему нечестивому соседству все окрестности станут жертвой этого мстительного бича.

– Но проповедовать среди невежественной массы такие вещи - это значит подстрекать ее к самым отчаянным поступкам!
– воскликнула Горбунья.

– Этого-то аббат и добивается.

– Да что ты говоришь!

– Соседние жители, вероятно подстрекаемые еще кем-нибудь, начали относиться очень враждебно к фабричным: в них возбудили если не ненависть, то по крайней мере, зависть... Видя, что мы живем все вместе, в хорошем доме, сытые, одетые, энергичные, веселые и трудолюбивые, они всегда нам завидовали, а теперь помимо аббата их подстрекают еще тайные агенты из числа самых скверных работников с фабрики Трипо, нашего конкурента. Все эти козни уже принесли плоды: между нашими фабричными и соседними жителями были уже две или три стычки... В одной из этих свалок и меня ранили камнем в голову...

– А ты правду говоришь, что рана несерьезная?
– с тревогой переспросила Горбунья.

– Говорят тебе, пустяки!.. Но враги господина Гарди не удовольствовались проповедями: они пустили в ход нечто гораздо более опасное.

– То есть?

– Я и мои товарищи немало поработали оружием в Июльские дни. Теперь мы считаем, и не зря, - что сейчас не время за него браться. Другие смотрят на дело иначе, - мы их не осуждаем, но остаемся при своих взглядах. Дядюшка Симон, не менее храбрый, чем его сын, и добрый патриот, одобряет нас и руководит нами. Но вот уже несколько дней вокруг фабрики, в саду, на дворе стали попадаться прокламации, в которых говорится: "Вы трусы и эгоисты! Если случай вам послал хорошего хозяина, вы сразу стали равнодушны к страданиям ваших братьев и безразличны к средствам освобождения! Материальное благосостояние развратило вас".

– Боже мой! Агриколь, как они упорны в своей злобе!

– Да... и, к несчастью, все это начинает действовать на наших молодых товарищей; так как затрагивают их лучшие чувства, они не могут не отозваться на прокламации. В наших мастерских, где до сих пор царило братское согласие, появились ростки розни... чувствуется начало глухого брожения... холодное недоверие заменяет у некоторых привычную дружескую откровенность... Но если я тебе скажу, что эти воззвания, - в чем я почти наверняка убедился, - распространяются эмиссарами аббата-проповедника... да если сопоставить это с сегодняшним появлением молодой дамы, то, не правда ли, это доказывает, что господин Гарди окружен многочисленными врагами?

– Я согласна с тобой, Агриколь. Это ужасно, - сказала Горбунья.
– И, по-моему, дело настолько серьезно, что необходимо, дабы господин Гарди сам решил, как тут поступить... Что же касается молодой дамы, то, по-моему, лишь только господин Гарди приедет, ты должен увидеться с ним, и как ни деликатна ситуация, ты обязан рассказать ему все, что произошло.

– Меня это очень смущает!.. Не подумает ли он, что я хочу проникнуть в его тайны?

– Если бы за этой дамой не следили, то я, пожалуй, разделила бы твои опасения... Но за ней шпионят, она в опасности... и, по-моему, ты должен предупредить господина Гарди... Представь себе... ведь очень может быть, что эта дама замужем... Не лучше ли господину Гарди знать обо всем заранее?

– Верно, милая Горбунья, я последую твоему совету: господин Гарди узнает все... Но теперь, когда мы переговорили о чужих делах, поговорим обо мне... да, обо мне... Речь идет, быть может, о счастье всей моей жизни!
– прибавил кузнец таким торжественным тоном, что Горбунья поразилась.
– Ты знаешь...
– продолжал Агриколь после минутного молчания, - что с детских лет я никогда ничего от тебя не скрывал... что я поверял тебе все... абсолютно все?

– Знаю, Агриколь!
– сказала Горбунья, протягивая кузнецу свою бледную, хрупкую руку.

Дружески пожав ее, он продолжал:

– Когда я говорю, что ничего не скрывал... это не совсем точно: я всегда скрывал от тебя свои любовные приключения... но это потому, что хотя сестре говорить можно все... но есть вещи, о которых не говорят с такими честными и чистыми девушками, как ты...

– Благодарю тебя, Агриколь... Я замечала, как ты тактичен...
– ответила Горбунья, героически подавляя горькое чувство.
– И я тебе за это очень благодарна!

– Но, дав себе слово никогда не говорить с тобой о легких интрижках, я всегда думал так: если случится что-нибудь серьезное... если я встречу кого-нибудь, на ком я вздумаю жениться... тогда, конечно, я посоветуюсь сперва с сестрой, а потом уже буду говорить с родителями, и моя добрая Горбунья первая обо всем узнает.

– Ты очень добр, Агриколь!

– Так вот... я и должен тебе сказать, что это время настало... я влюблен до безумия и думаю жениться.

При этих словах Горбунья почувствовала себя на секунду точно парализованной. Ей казалось, что кровь остановилась и стынет в жилах, что сердце перестало биться... и не то чтобы разбилось, а как будто растаяло и исчезло... ей казалось, что она умирает... Но после первого страшного потрясения она нашла силы в той самой ужасной боли, которую испытывала, и, подобно мученицам, находившим в себе силу улыбаться во время страшных пыток, несчастная, боясь, чтобы роковая любовь, такая смешная в ее положении, не была угадана, нашла в себе почти невероятную силу спокойно спросить кузнеца, смотря ему прямо в глаза с душевной ясностью:

– А... ты полюбил... серьезно?

– Видишь ли, милая Горбунья... Я эти четыре дня просто не живу... то есть живу одной этой любовью!

– Всего четыре дня, как ты влюблен?

– Не больше!.. но время здесь ничего не значит!

– И она очень хороша?

– Брюнетка... талия нимфы... бела, как лилия... голубые глаза... вот такие громадные... и такие же добрые... такие же кроткие, как твои!

– Ты мне льстишь, Агриколь!

– Нет, нет, напротив, я льщу Анжели... [от фр. "ange" - ангел] ее так зовут... Не правда ли, прелестное имя, милая Горбунья?