Чтение онлайн

– Это так, - заметил задумчиво Роден.

– Особенно после того, как анонимные письма навели на новые подозрения.

– А кстати об этих письмах, - прервал аббата д'Эгриньи Роден.
– Надо вам сообщить один факт, который необходимо знать на всякий случай.

– В чем дело?

– Кроме известных вам анонимных писем, маршал получал и другие, о которых вы не знаете. В них всеми возможными средствами восстанавливали его против вас, напоминали все зло, которое вы ему причинили, и насмехались над ним, обращая его внимание на то, что ваше духовное звание лишает его возможности даже отомстить вам.

Невольно покраснев, д'Эгриньи с недоумением взглянул на Родена.

– Но во имя какой цели... вы, ваше преподобие, так действовали? спросил он.

– Во-первых, чтобы отклонить от себя подозрения, которые могли быть пробуждены письмами; затем, чтобы довести маршала до полного бешенства, напоминая ему без конца о справедливой причине его ненависти к вам и о невозможности с вами свести счеты. Все это, в соединении с семенами горя, гнева, ярости, легко пускавшими ростки благодаря грубым страстям этого вояки, должно было толкнуть его на сумасбродное предприятие, которое будет следствием и карой за его идолопоклонство перед презренным узурпатором.

– Все это так, - принужденно заметил д'Эгриньи, - но я должен заметить вашему преподобию, что возбуждать так маршала против меня опасно.

– Почему?
– пристально глядя на аббата, спросил Роден.

– Потому что, выйдя из себя и помня только о нашей взаимной ненависти, маршал мог искать встречи со мною и...

– И... что же дальше?

– И он мог забыть... о моем сане...

– Ага! Вы трусите?
– презрительно спросил Роден.

При этих словах д'Эгриньи вскочил было со стула. Но потом, обретя вновь хладнокровие, он прибавил:

– Ваше преподобие не ошибаетесь... я боюсь... В подобном случае я боялся бы забыть, что я священник... боялся бы вспомнить, что я был солдатом.

– Вот как!
– с презрением заметил Роден.
– Вы еще не отказались от глупого, варварского понятия о чести? Ряса не потушила еще пыла? Итак, если бы этот старый рубака, жалкую голову которого, как я заранее знал потому что она пуста и гулка, как барабан, - можно сразу задурить, проговорив магические слова: "Военная честь... клятва... Наполеон II", итак, если бы эта пустая башка, этот рубака напал на вас, вам трудно было бы сдержаться?

Роден не спускал пристального взгляда с отца д'Эгриньи.

– Мне кажется, ваше преподобие, подобные предположения совершенно излишни...
– стараясь сдержать волнение, отвечал д'Эгриньи.

– Как ваш начальник, - строго прервал его Роден, - я имею право требовать от вас ответа: как бы вы поступили, если бы маршал Симон поднял на вас руку?

– Милостивый государь!..

– Здесь нет _милостивых государей_!.. Здесь духовные отцы!
– грубо крикнул Роден.

Отец д'Эгриньи опустил голову, едва сдерживая гнев.

– Я вас спрашиваю: как бы вы поступили, если бы маршал Симон вас ударил? Кажется, ясно?

– Довольно... прошу вас... довольно!
– сказал отец д'Эгриньи.

– Или, если вам это больше нравится, он дал бы вам пощечину, да еще и не одну, а две?
– с упрямым хладнокровием допрашивал Роден.

Д'Эгриньи, помертвевший от гнева, судорожно сжимая руки, стиснув зубы, казалось, готов был помешаться при одной мысли о таком оскорблении. А Роден, несомненно не зря задавший этот вопрос, - приподняв вялые веки, казалось, с величайшим вниманием наблюдал многозначительные перемены в выражении взволнованного лица бывшего полковника.

Ханжа, все более и более подпадавшая под очарование Родена, видя, в какое затруднительное и фальшивое положение поставлен д'Эгриньи, еще сильнее восхищалась _экс-социусом_. Наконец д'Эгриньи, вернув себе по возможности хладнокровие, ответил Родену с принужденным спокойствием:

– Если бы мне пришлось перенести такое оскорбление, я просил бы небо даровать мне покорность и смирение.

– И, конечно, небо исполнило бы ваше желание, - холодно отвечал Роден, довольный испытанием.
– Вы теперь предупреждены, - прибавил он с злой улыбкой.
– И мало вероятно, чтобы маршал мог вернуться для испытания вашего смирения... Но если бы это и случилось, - и Роден снова пристально и проницательно взглянул на аббата, - то вы сумеете, надеюсь, показать этому грубому рубаке, несмотря на его насилие, как много смирения и покорности в истинно христианской душе.

Два скромных удара в дверь прервали этот разговор. В комнату вошел слуга и подал княгине на подносе большой запечатанный пакет. Госпожа де Сен-Дизье взглядом попросила разрешения прочесть письмо, пробежала его, и жестокое удовлетворение разлилось по ее лицу:

– Надежда есть! Прошение вполне законно, и запрет может быть наложен когда угодно. Последствия могут быть самые желательные для нас. Словом, не сегодня-завтра моя племянница будет обречена на полную нищету... При ее-то расточительности! Какой переворот во всей ее жизни!

– Может быть, тогда можно будет как-нибудь справиться с этим неукротимым характером, - задумчиво произнес Роден.
– До сих пор ничто не удавалось. Поверишь, что счастье делает людей неуязвимыми...
– пробормотал иезуит, грызя свои плоские черные ногти.

– Но для получения желаемого результата надо довести мою гордую племянницу до сильнейшего раздражения, - сказала княгиня.
– Для этого мне необходимо с ней повидаться...

– Мадемуазель де Кардовилль откажется от свидания с вами, - заметил д'Эгриньи.

– Быть может!
– сказала княгиня, - ведь она так счастлива; ее дерзость теперь, вероятно, переходит всякие границы... о да! Я ее знаю!.. А впрочем, я напишу ей в таких выражениях, что она приедет...

– Вы думаете?
– с сомнением спросил Роден.

– Не сомневайтесь, отец мой! Она приедет... Я знаю, чем задеть ее гордость! И тогда можно надеяться на успех!

– Так надо действовать, не теряя времени, - сказал Роден.
– Минута наступает... их ненависть и подозрения возбуждены... надо действовать скорее...

– Что касается ненависти, - возразила княгиня, - то мадемуазель де Кардовилль уже знает, чем закончился процесс, который она возбудила по поводу того, что она называет помещением ее в дом сумасшедших и заточением девиц Симон в монастырь. Слава Богу, у нас везде есть друзья; я уверена, что дело будет замято, несмотря на особое усердие некоторых судейских... Эти лица, конечно, будут замечены... и очень даже...

– Отъезд маршала развязывает нам руки...
– продолжал Роден.
– Надо немедленно воздействовать на его дочерей.