Чтение онлайн

Словно после долгого размышления, Моррис заметил, что для восстановления контактов с русскими могут потребоваться дальние поездки, а он не совсем уверен, разрешат ли ему это врачи. Если понадобится, можно будет использовать Джека?

Барт счел это блестящей идеей.

Остававшийся в офисе Фрейман услышал в телефонной трубке голос Морриса в два часа тридцать минут ночи.

– У меня была очень удачная встреча. Когда минует опасность, я вам о ней расскажу.

Едва в штаб-квартире ФБР узнали, что встреча состоялась, оттуда тотчас пришел по телетайпу приказ Фрейману немедленно отправляться к Моррису и допросить его. Фрейман отказался. Если бы Моррис полагал, что немедленная встреча будет безопасной, он не сказал бы: когда минует опасность.

Когда они наконец встретились, Моррис сообщил:

– Это был Фил Барт.

Фрейман широко улыбнулся. После того как Моррис пересказал весь разговор, Фрейман улыбнулся еще шире: он увидел новые блестящие возможности. Лидер подполья приглашает Морриса и Джека перейти на подпольную работу. Если Моррис сможет доставлять деньги Советов, он станет незаменим и обеспечит себе надежное положение в высших кругах американских коммунистов. Он вполне может стать главным посредником Советов: ведь он им нравился и ему доверяли. Если бы Моррису удалось упрочить с ними тайные связи, возможно, ему удастся постепенно найти ходы к их руководству. Операция, которая начиналась с довольно ограниченными и скромными целями, значительно расширялась и выходила на качественно новый уровень.

Первоначально ФБР присвоило операции кодовое название САСХ. Моррису было присвоено кодовое обозначение CG-5824S*; Джек стал NY-694S*. Между собой агенты ФБР называли Морриса «58» или «Джордж», а Джека – «69». Звездочка в кодовом обозначении означала, что данный источник никогда не следует вызывать в суд для дачи показаний или опознавать каким-либо другим образом. Обычно это означало, что источником служит магнитофонная лента, жучок или результат кражи со взломом. Непосвященные в дело аналитики, работавшие с сообщениями, приходившими от 58-го и 69-го, считали, что ФБР проводит чертовски удачную операцию по подслушиванию.

В штаб-квартире ФБР на Пенсильвания-авеню какой-то начальник, имя которого по имеющимся материалам установить не удалось, проявил глубокую способность вникнуть в суть происходящего. За время работы в ФБР Фрейман получил от Дж. Эдгара Гувера семь письменных претензий (наряду с девятнадцатью благодарностями). Однако без ведома Гувера Фрейман дважды за двадцать четыре часа отказался выполнить прямой приказ. Совершенно очевидно, что такой отказ мог бы повлечь со стороны Гувера выговор или что-то похуже. Но Гувер никогда об этом не узнал, так как неизвестный начальник подтвердил ранее принятое штаб-квартирой решение: Берлинсон и Фрейман ведут дело самостоятельно. По крайней мере до сих пор они все делали правильно. Они находятся на месте и знают, что делают. Зачем им надоедать? Пусть Чикаго и Нью-Йорк ведут дело и взаимодействуют друг с другом.

А за долгие-долгие годы много чего случилось…

Первые результаты оказались обескураживающими. Прошел 1954 год, за ним 1955-й, а из Москвы – ни звука. Однако Моррис с Джеком упрочили свое положение среди товарищей. Они показали, что Советы контролируют американскую компартию даже плотнее и регулярнее, чем предполагало ФБР, и что иной раз намерения Советов можно предугадать по направляемым партии директивам. Все это было полезно и важно, Тем не менее Фрейман с Берлинсоном надеялись на большее.

И надежды сбылись весной 1956 года, когда Джек вернулся из Торонто с документом, который Бак охарактеризовал как убийственный. Бак присутствовал на XX съезде КПСС в Москве и после него остался еще на несколько дней, чтобы заняться текущими делами в Международном отделе. По дороге в Канаду он остановился в Варшаве, чтобы встретиться со своим другом Владиславом Гомулкой, лидером польской компартии и марионеточного польского правительства. Гомулка конфиденциально сообщил ему, что в ночь с 25 на 26 февраля 1956 года состоялось секретное заседание съезда, на котором Никита Хрущев развенчал Сталина и упомянул о репрессиях, которые Сталин обрушил на советский народ. Советы не собирались делать этот доклад достоянием гласности, и иностранцы не получили приглашения на закрытое заседание. Но копию доклада все же прислали Гомулке, а тот сделал один экземпляр для Бака.

Полученную Джеком от Бака копию ФБР передало в Государственный департамент и спустя пару недель запросило, что там намереваются с ней делать. Государственный департамент отказался подтвердить, что получил текст доклада. Тогда разъяренный Гувер предъявил письмо, в котором Государственный департамент благодарил ФБР за его получение.

Публикация этого доклада Государственным департаментом произвела убийственное моральное воздействие на коммунистов. На многих членов партии, ее сторонников и интеллектуалов она произвела такое же впечатление, как откровения, которые Моррис услышал в 1947 году во время пребывания в Москве. В умах честных и информированных людей советский коммунизм уже никогда не смог обрести былой духовной силы.

В 1956 году запутанное федеральное законодательство сделало дальнейшее преследование коммунистов по закону Смита невозможным и позволило им выйти из подполья. В результате в 1957 году партия официально созвала свой национальный съезд, выродившийся в склоку между антагонистическими группировками, сцепившимися по вопросам толкования речи Хрущева и отношения к советскому вторжению в Венгрию. Но по крайней мере партия снова начала действовать. Освобожденный из тюрьмы Деннис назначил Морриса своим заместителем и поручил ему взаимодействие с Советами, Китаем и всеми прочими иностранными компартиями. В конце концов Советы восстановили прямые контакты и в конце 1958 года пригласили Морриса в Москву.

Из аэропорта Моррис в автомашине с задернутыми шторками на окнах поехал в партийную гостиницу и вошел в нее через специальный вход для иностранцев. По настоятельному требованию Советов он несколько дней отдохнул, а затем начал переговоры с Борисом Пономаревым, руководителем Международного отдела. Пономарев был твердолобым идеологом-догматиком, заставившим в 30-х годах американскую компартию отказаться от использования лозунга «Коммунизм – это американизм XX века» на том основании, что коммунизм – движение международное. Теперь он страстно желал воскресить американскую компартию как инструмент советской политики и открыто признавался, что восхищен решением Денниса сделать такого способного и заслуживающего доверия товарища, как Моррис, фактически своим «министром иностранных дел».

Пономарев подсчитал, что Советы смогут выделить американской компартии 75 000 долларов в 1958 году и 200 000 долларов в 1959-м. Он заинтересовался предложениями Морриса о способах доставки этой наличности, сказав, что не хотел бы их передавать через советское посольство в Вашингтоне. Нужно было найти безопасный канал, чтобы возможное обнаружение таких субсидий не позволило заклеймить американскую компартию как «оплачиваемую проститутку». Моррис заметил, что таким посредником готов выступить Тим Бак и что, если деньги пойдут через Канаду, труднее будет доказать, что их источником является Советский Союз.

Суслов, старый друг и учитель Морриса, дважды обедал с ним и поделился точкой зрения Советов на международные дела, в основном оптимистической, если не считать Китая. Пономарев заметил, что отношения с Китаем складываются не так, как следовало бы; Суслов сказал, что они плохие и со временем все ухудшаются.

Русские были тактичными и внимательными хозяевами. Они так планировали совещания, чтобы не слишком перегружать Морриса; каждое утро его осматривали врачи. Он послушно подчинялся этому, хотя довольно низко оценивал советскую медицину после случая 1947 года, когда русский врач лечил Говарда К. Смита от гриппа, прописав ему засыпать в носки горчицу и пить водку с чесноком.