Чтение онлайн

Антон не дышал. Считал проценты, как ступеньки. Каждый процент — кусок файла, который прошёл через интерпретатор и не сломался. Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят — порог: здесь должна была начаться семнадцатая страница, та, что час назад уходила в мусор.

Семьдесят. Чисто. Восемьдесят. Антон грыз ноготь на большом пальце — старая привычка, от которой отучился в восемнадцать и к которой вернулся в три часа ночи.

Девяносто. Сто.

Антон открыл превью. Страница первая — чистая. Вторая. Десятая. Шестнадцатая — и семнадцатая: лицо кандидата на месте, шрифты ровные, логотип партии в углу. Дальше — восемнадцатая, двадцатая, тридцать вторая. Все на месте. Номера телефонов в рекламном блоке на двадцать третьей странице были старые, из прошлой версии, — но это Антон поправит за пять минут в текстовом редакторе.

Тираж восстановлен.

Внутри что-то отпустило — коротко, тепло, как когда после трёх часов у экрана кофеин наконец добирается до головы и пальцы опять попадают по клавишам.

Рубашка на спине была мокрая — не от жары, от пота, который успел остыть. Руки дрожали. Кофе в кружке с трещиной подёргивался по кругу.

И — на полсекунды, не дольше — благодарность.

К кому?

К синему прямоугольнику. К дырявому тексту без буквы Н. К чему-то, что жило у него в голове и знало, где в двенадцати мегабайтах прячутся мёртвые байты.

Полсекунды. Потом — холод. Не от бетона, не от сырости. Изнутри. Благодарить штуку, которая залезла тебе в голову через модемную линию, — всё равно что обрадоваться, что битый файл вдруг открылся. А потом понять, что чинят уже не файл, а тебя. Страницы на месте, тираж спасён, серьёзные люди не оторвут голову.

Кроме одного.

Файл в порядке. Можно ставить в работу.

Модем лежал мёртвый. Часы на стене показывали 5:37. Лампа гудела. За перегородкой молчали станки. Всё вокруг было тем же, чем было два часа назад, но что-то сдвинулось. Словно в конфигурационном файле переставили один символ: всё работает, но не так.

Синий прямоугольник не уходил.

Текст сменился.

ФАЙЛ ВОССТА?ОВЛЕ?

ПЕРЕХОД К ОС?ОВ?ОМУ ЗАДА?ИЮ

СУБЪЕКТ, ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕ?ИЕ

ОЖИДА?ИЕ

Основному.

Починка файла была не заданием. Разминкой.

Внизу прямоугольника мигал курсор — тонкая синяя полоска, как в командной строке. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Терпеливо. У курсора было всё время мира.

Антон встал. Ноги ватные — от сидения, от разряда, от пяти чашек кофе и двух сигарет на голодный желудок. Отошёл от стола. Прямоугольник двинулся с ним. Повернулся к стене — повернулся.

Он сделал шаг к двери. Потом ещё один. Семнадцать ступенек наверх — он посчитал их в первый рабочий день и с тех пор считал каждый раз, на автомате. Площадка, железная дверь, за дверью — тётя Зина спит на своём стуле, потом крыльцо, улица, холодный сентябрь. Можно выйти. Поймать частника до Чертаново. Лечь в кровать. Закрыть глаза.

Но прямоугольник будет с ним в кровати. Он это уже знал.

Катя. Дома. Наверное, спит. Или не спит — сидит на телефоне с подружками, шепчет и смеётся, и Антон каждый раз хочет сказать что-нибудь взрослое, правильное, братское. «Ложись спать, мелкая. Школа завтра». Но не говорит. Потому что сам не спит. Сам не ест. Сам сидит в подвале и чинит чужие файлы.

Антон остановился у двери. Положил руку на ручку. Металл холодный.

Прямоугольник висел перед глазами. Курсор мигал. Терпеливый.

Он закрыл глаза.

Синие буквы. Дырки вместо Н. Курсор.

Открыл.

Посмотрел на руки. Длинные пальцы, сбитые костяшки, чернила от картриджа под ногтями. Свои. Те самые, которые только что починили файл по подсказке штуки, которая жила у него внутри и звала его «субъект».

Оно было в голове. Не на мониторе, не в проводах, не в дохлом модеме, — между мыслями. В том месте, где раньше были темнота и обрывки музыки из Героев, теперь сидел синий прямоугольник с текстом без буквы Н.

У него было главное задание. Антон не знал, какое. Не хотел знать. Но знание о том, что оно есть, работало как гул лампы под потолком — терпеть можно, выключить нельзя.

Прямоугольник ждал ответа. Антон не отвечал.

Антон убрал руку с дверной ручки. Вернулся к столу. Сел на пол, спиной к системному блоку. Бетон холодный. Линолеум продавленный.

Он сидел и смотрел на стеллаж напротив — пачки бумаги, банки с химией, рулон плёнки. Обычные вещи. Мёртвые, молчаливые, предсказуемые. Ничего в них не мигало. Ничего не ждало ответа.

Под ним — коммуникации, фундамент, промёрзшая московская земля. Над ним — семнадцать ступенек, железная дверь, тётя Зина на стуле, крыльцо, сентябрьская Москва. Там взрывали дома, выбирали депутатов, не спали по ночам. Там мать была в Барнауле, Катя не спала, доллары лежали в мёртвом 386-м, а жизнь была трудной, непонятной, нескладной — но его. Его жизнь. Его голова.

Была.

Синий прямоугольник висел перед глазами. Текст с дырками вместо Н. Курсор мигал — ровно, терпеливо, как метроном. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Он ждал.

Курсор перестал мигать, и Антон понял: ожидание было лучше.

Он сидел на полу, спиной к системнику, и смотрел на синий прямоугольник — тот самый, который десять минут назад терпеливо ждал ответа. Дождался. Текст сменился.

СУБЪЕКТ ПОДТВЕРЖДЕ?ИЕ ?Е ПОЛУЧЕ?О

АКТИВАЦИЯ ОС?ОВ?ОГО РЕЖИМА

БЛОКИРОВКА АВТО?ОМ?ЫХ ДЕЙСТВИЙ

Блокировка автономных действий.

Антон прочитал это дважды. Автономных. Это его-то действий. Его ног, его рук, его мозга, в котором двадцать четыре года жил он один и никто больше. Автономных.

— Нет, — сказал он.

Голос вышел хриплым — во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Но звук получился. Рот ещё его.

— Нет. Не будет.

Прямоугольник мигнул.

УТОЧ?ИТЕ ПРИЧИ?У ОТКАЗА

Антон уставился на текст. Причину. Штука, которая влезла ему в голову через модемную линию, просит причину. Как начальник, которому объясняешь, почему опаздываешь. Как милицейский протокол — «укажите основание».