Чтение онлайн

Антон оглянулся на перегородку. За ней стоял ротапринт — старый, бежевый, пахнущий краской. Не большой офсет, а рабочая лошадь для срочных мелочей. От файла до бумаги — считанные минуты. Штука это знала, потому что уже рылась у него в памяти.

Он знал и сам: пластину ставишь вручную, экспозиция короткая, вал капризный, зато всё делается на коленке. Для ведомостей, бланков, листовок — идеально. Для тихой маленькой катастрофы тоже.

— Ладно, — сказал Антон. — Диктуй.

Он сел за компьютер. На экране была открыта вчерашняя вёрстка. В углу экрана висела иконка свёрнутых Героев. Ночью, между правкой файла и звонком Кате, он ткнул «быстрый бой», посмотрел, как игра провела раунд за него, и отвлёкся. Иконка так и висела.

Остальное было до смешного обычным. Курсор мигал на вёрстке. Файл был на месте. Страница двадцать седьмая пустовала там, где у Михалыча всегда запаздывали рекламодатели. Компьютер привычно гудел, как все последние годы. Самый нормальный экран в самом ненормальном утре.

На столе стояла кружка с вчерашним кофе и плёнкой сверху. Клавиатура была тёплая от постоянных рук. Дешёвая, китайская, с буквой «Й», которая иногда заедала. Он никогда не считал себя быстрым наборщиком. Надёжным — да. На скорость — нет. Он был тем, кто чинит, а не тем, кто отбивает текст как машинистка.

Он почему-то подумал, что будет особенно смешно, если именно сейчас эта клятая «Й» залипнет посреди самого незаконного слова в его жизни.

Голова не болела. Это тоже был знак.

Антон нашёл нужный рекламный блок. Белое поле между скучной молодёжной программой и ещё более унылой торговлей.

Оригинальный файл для Михалыча лежал тут же, нетронутый, как и обещала штука. Вот это бесило отдельно: она всё выстроила аккуратно. Не ломай работу хозяину, просто сделай рядом вторую, плохую реальность.

— Курсор на месте.

Первое предложение появилось в прямоугольнике:

Граждане России, настало время взглянуть правде в глаза.

Он набрал. Медленно, как всегда, четырьмя-пятью пальцами. Потом второе. Следом третье. Обычная кислота про реформы, хаос, украденное будущее. Так писали сотни газет. Ничего уголовного. Пока.

Он печатал примерно сорок слов в минуту, если не торопили. Не слепым методом. Не особенно красиво. Достаточно, чтобы делать работу. Набор никогда не был его сильной стороной. Оттого происходящее казалось ещё подозрительнее: штука полезла туда, где он был слабее всего.

Любая оппозиционная газета девяносто девятого так умела: сначала тоска по обещаниям, потом слово «народ», потом лёгкий яд в сторону власти. Если бы всё ограничилось этим, можно было бы даже назвать это работой.

Четвёртое предложение было уже жёстче.

Пятое — хуже.

— Стой, — сказал Антон.

Прямоугольник замер.

— Это уже не «усиливает». Это меня под статью, а Михалыча — на серьёзный разговор. Ты понимаешь, что такое призыв?

Уточнение термина «призыв» запрашивается?

— Я понимаю. Это ты не понимаешь. У нас за такие бумажки не спорят — приходят.

Команда получена от Оператора.

Вариативность ограничена.

Риторика должна выйти за рамки допустимого.

— Для кого допустимого? Для вас там? Меня здесь сажать будут.

Он и статьи-то не помнил толком. Двести восемьдесят? Двести восемьдесят вторая? Какая разница. Он знал только простое правило девяносто девятого: некоторые бумажки лучше не печатать, если хочешь потом вернуться домой.

Оператор классифицирует риск как приемлемый.

— Оператор не сидит в подвале на Бауманской. Оператор не объясняет моей сестре, куда я делся.

Если дело пойдёт плохо, Михалыча сначала вызовут на разговор. Потом вспомнят, кто в ту ночь сидел за машиной. Потом всё это дойдёт до Кати — не через официальную бумагу, а через пустую квартиру и чужие голоса у двери.

— Оператор не может зайти со мной в камеру. Не может сидеть рядом в СИЗО и рассказывать, что риск был приемлемый.

Он сам удивился, что сказал это вслух так ровно. Обычно такие мысли живут где-то под грудной клеткой, вместе с мусором, и наружу не выходят. Но штука говорила о риске как о расходнике, и от этого хотелось отвечать грубо и точно.

Прямоугольник промолчал.

— Давай я напишу помягче. Скучно, легально, но сработает. «Честные выборы». «Власть должна услышать народ». Газеты так делают каждый день.

Предложение зарегистрировано.

Передача в обратный канал невозможна.

Оператор не принимает коррекций от носителя.

— А если я просто откажусь?

Последствия:

1. отказ носителя будет зарегистрирован.

2. возможна смена параметров симбиоза.

3. возможны вспомогательные методы.

— Вспомогательные методы — это боль.

Подтверждаю.

— А если я сам сделаю так, чтобы не мог печатать?

После этого в основании черепа что-то щёлкнуло. Не больно. Хуже.

носитель находится в нестабильном эмоциональном состоянии.

Рекомендация: стимуляция.

И сразу стало тепло.

Сначала — просто тепло, будто кто-то подул в затылок.

Потом сердце пошло быстрее. Кровь ударила в виски и пальцы. Усталость, бетон, недосып, пустой желудок — всё осталось, но ушло на второй план, как мебель в тёмной комнате. Клавиатура приблизилась. Лампа над столом стала резче. Радио сверху провалилось куда-то далеко.

Он ухватился за Катю, как за поручень. Чертаново. Шестнадцать лет. Пылесос вчера. Лёша в очках. Образ всплыл и тут же ушёл в сторону. Не потому, что стало всё равно. Потому, что мозгу велели заниматься не этим.