Чтение онлайн

Вход: двор. Вахта: один. Спит.

Антон обошёл двор, нашёл чёрный ход. Закрыто. У забора висел таксофон. С него Антон скинул Тимуру на пейджер короткое сообщение. Через пять минут Тимур вышел. Увидел Антона — кивнул. Жест: за мной.

Провёл мимо спящего вахтёра и молча довёл до комнаты. От вахты до двери — ни одного слова. Тишина между ними была не пустой, а плотной.

Сисопка. Октябрь. Тимур за столом, говорит про мать: «Операция в четверг. Я сюда, деньги в понедельник выслать». У Антона тогда сжалось что-то внутри: он не говорил с матерью три недели. А сейчас сколько? Последний разговор — ещё в сентябре. С тех пор он только откладывал. Даже в голове не доходил до первого гудка.

Обрыв. Антон глушил мысль, как глушат процесс в диспетчере задач. Не сейчас. Не здесь. Потом.

— Мать выписали, — сказал Тимур. Не в ответ. Просто сказал, потому что хотел. — Слабая ещё, но дома. Братишка следит. Звонил мне в понедельник, всё нормально.

Пауза. Тимур посмотрел на фото на стене. Коротко, не задержавшись.

— Якшы.

— Хорошо, — сказал Антон. Тихо. Искренне. Единственное неповреждённое слово за несколько дней.

Тишина. Батарея гудела ровно, тепловым гулом, который Антон чувствовал спиной. За стеной телевизор, тихий, далёкий. Новости. Что-то про Чечню, голос диктора ровный, профессионально-нейтральный. Антон не вслушивался. Новости: это было то, от чего он бежал. Через стену, через батарею, через одеяло новости всё равно просачивались: почти не слышно, но есть.

— Зачем тебе это? — спросил Антон. Зачем прячешь. Зачем рискуешь.

Тимур ответил без паузы, словно ждал:

— Ты бы для меня то же сделал.

Не вопрос. Не сарказм. Убеждение, ровное и спокойное. Может быть, ошибочное. Антон лежал под двумя одеялами и думал: сделал бы? Серёга доверял. Серёга смеялся в баре, рассказывал про батю, пил водку, вытирал глаза рукавом. Антон сидел напротив и крал его данные. Потом ушёл. Не обернулся. Ленка махала из окна — не обернулся. «Ты бы для меня то же сделал». Антон не знал. Знал другое: в октябре, на сисопке, он сидел рядом с Серёгой и крал. Через три стола сидел Тимур — и не крал. Через пять столов сидела Ленка — и не крала. Все были в одном баре, пили одну водку, и только Антон делал двойную работу: слушал и крал, смеялся и крал, дружил и крал. «Ты бы для меня то же сделал». Может быть. А может — напоил бы и обчистил.

Молчал.

Тимур не ждал ответа. Не потому что ответ был не нужен. Потому что Тимур знал, что ответ придёт не словом, а потом, позже, действием или его отсутствием. Тимур умел ждать.

Встал, открыл шкаф, достал второе одеяло. Старое, в заплатках разного цвета, штопанное руками, не машиной. Протянул.

— На. Ночью холоднее.

Антон взял. Одеяло пахло стиральным порошком и пылью. Заплатки неровные: синяя на сером, бордовая на синем, одна зелёная. Швы крупные, видно, что шили руками. Не машинкой, не ателье. Кто-то штопал для тепла, не для красоты. Может, Тимурова мать, до болезни. Может, сам. Антон провёл пальцем по синей заплатке и накрылся. Тот же неровный стежок, что мать оставила на свитере перед отъездом — на кухне, без машинки. Два одеяла, армейское снизу, штопаное сверху. Можно жить.

Тимур, помолчав:

— Ленка спрашивала о тебе. Волнуется.

Пауза.

— Я ей сказал, что ты у меня в Казани. Она не знает, что я в Москве.

Ленка. Ленка из того мира, который закончился на сисопке. Ленка, которая сказала «работа у всех» и не спросила больше. Ленка, которая махала рукой. Из последнего тёплого места.

— Сисопка уже не та, — сказал Тимур. Перевёл тему без навязчивости. — После октября. Серёга не приходит, говорят, проблемы на работе. Тошка слышал, уволили из банка. Не знаю деталей.

Не новость. И всё равно живот сжался. Не метафора, физически, как спазм. Серёга. Уволили. Тимур говорил это ровно, как про обычное дело: кто-то уволился, кто-то заболел. Он не знал. Не мог знать: Серёгины «проблемы на работе» выросли из следа в логах. Антон прошёл через банковский дозвон, который Серёга сам показал ему в баре. Не знал, что банку этого уже хватило: чужой доступ, служебный файл, его рабочий доступ. А дальше уже было неважно, что именно Серёга помнил про тот вечер: для банка объяснения всё равно не существовало. «Мой друг, у которого в голове живёт программа из будущего, напоил меня водкой и скачал данные через мой рабочий доступ, пока я рассказывал ему про отца».

Серёга был невиновен. Серёга заплатил. Антон знал обе вещи и нёс их одновременно, и они не складывались в одно, и вычесть одну из другой тоже не получалось. Не та математика. Опять.

Серёга: побочный ущерб

Два слова. Агент. Нейтральный, телеграфный, клинический. Эта программа классифицировала друга как строку в таблице: расход, списано. Побочный ущерб.

Антон мысленно: заткнись. Вслух ничего. Потому что вслух значит: Тимур услышит, а Тимур слышит только его, а второй голос в голове — тема, которую он не обсуждал. Ни с кем. Никогда.

Тимур, не глядя на Антона:

— Валера тоже реже. Ленка одна ходит. Она упёртая. — Полуулыбка. — Тянет. Уже без Серёги.

Тянет. Ленкино слово. Тимур его повторил, как повторяют чужие слова, не замечая, что повторяют. Антон услышал, и Ленка на секунду стояла перед ним, как стояла на сисопке: свитер крупной вязки, руки скрещены, волосы за ухо, и взгляд прямой, спокойный, без жалости. «Работа у всех». Стояла секунду. Потом ушла.

Одна ходит. Потому что видела. Или потому что не видела. Антон уже не узнает.

Тимур не заметил. Или заметил и промолчал. Он умел молчать. Это было его, может быть, главное умение.

Тишина. Батарея гудела, ровно, мерно. За окном ветер, декабрьский, колючий. Антон повернул голову к окну: в нескольких окнах общаги горели огни, жёлтые квадраты на фоне тёмного кирпича. В одном мигала ёлочная гирлянда, красно-зелёная, дешёвая. Декабрь. Скоро Новый год. Через двадцать семь дней новый год, новый век, новое тысячелетие. Газеты писали про проблему 2000 года: компьютеры сойдут с ума, банкоматы выплюнут деньги, самолёты упадут. Антон знал, что эта паника ерунда, что нужные исправления давно поставили, что банки обновили системы. Он сам обновлял два сервера в Михалычевой типографии в августе. Тысяча лет назад. В другой жизни.

Мир готовился праздновать. Антон был в этом мире, но не был его частью. Есть, но не отображается. Где-то хлопнуло окно. Или дверь. Шаги в коридоре, далёкие, удаляющиеся. Антон прислушался. Шаги ушли. Тишина вернулась.

Шесть шагов от двери до матраса. Антон посчитал, когда входил. Шесть. Не семнадцать. Не типография. Не подвал.

Закрыл глаза. Матрас жёсткий, пол под ним бетонный, но одеяло сверху грело, и батарея гудела, и где-то за стеной капал кран — ритмично, ровно, как метроном. Капля. Тишина. Капля. Как в чертановской кухне, где кран тоже капал, и Антон сидел на полу, и считал трещины. Давно. Вечность назад. Тот Антон — который сидел на кафеле и не мог встать — и этот, который лежал на чужом матрасе и скоро должен бежать, — были одним человеком? Или два разных? Антон не знал. Тело было тем же — худее на пять кило, но тем же. Голова — не та же. Что-то сдвинулось после «Это не твой промпт. Это мой». После Михалыча. После вокзала, снега и Катиного лица в окне.

Агент молчал. Синий прямоугольник тусклый, почти невидимый, как индикатор ожидания на мониторе. Экономия. Каждое слово стоило энергии, и энергии в теле Антона было мало. Транс — пять минут максимум, если вообще получится. Нейроинтерфейс работал на минимуме: сигнал есть, но едва. Агент берёг ресурс. Или берёг Антона. Разницу определить было невозможно.

Голова пустела. Мысли уходили, одна за другой, медленно, неохотно.

Мать. Кухня в Барнауле. Плита. Борщ. Пар на окне, густой. Антону одиннадцать, ноги болтаются под столом, не достают до пола. Тапочки сползли, один упал. Стол, клеёнка в цветочек, скользкая, горячая тарелка ездит по ней. Мать у плиты, спиной. Тётя Галя ставит тарелки. Гудит — без слов, без мелодии, просто звук, вибрация. Борщ. Запах: свекла, томат, чеснок, сметана. Ринат в дверях, большой, в майке, руки перепачканы маслом от мотоцикла: «Антошка, будешь добавку?» Руки в муке, лицо в пару, лиц не видно. Только руки. И свет из окна. И запах. Тот самый. Тёплый. Томатный.