Чтение онлайн

«Интернасиональ» начал выходить еженедельно с двумя страницами на итальянском языке, предназначенными для иммигрантов.

В письме, датированном 28 августа 1926 года, Михайлов анализировал деятельность Южноамериканского секретариата (бюро) Коминтерна. Отметив, что функционирование данного бюро сводится, по существу, к пропагандистской и информационной работе его секретаря — члена ИККИ Х. Ф. Пенелона (1890–1954), поскольку в качестве структурного подразделения он просто не существовал, Михайлов, исправляя положение, предложил расширить бюро за счет представителей от южноамериканских компартий, сформировать из части его членов Южноамериканское бюро Профинтерна, перевести в Аргентину руководство Антиимпериалистической лиги, а также усилить состав редакции местного журнала «Корреспонденсия судамерикана» [285] .

Деятельность Вильямса не ограничивалась исключительно вопросами южноамериканского коммунистического движения. Письмо от 5 ноября 1926 года недвусмысленно свидетельствует о том, что он не забывал выполнять и просьбы Иностранного отдела ОГПУ. «Я узнал, — писал Б. Д. Михайлов, — что у Берта Кенворта (т. е. КП Аргентины. — М. П.) есть связи (симпатизирующие люди) в одной иностранной компании, занятой насаждением каучуковых плантаций на только что купленной у местного правительства территории. Я помню, что одно из «соседних учреждений» (где сидит Тр[илисс]ер) ранее интересовалось вопросом — как достать семена каучукового дерева для посадки его в прикаспийской полосе. Спросите «соседей», интересует ли их еще этот вопрос; если да, то местные тов[ари]щи полагают, что эти семена можно здесь достать «частным порядком»; люди, у которых можно получить семена, — специалисты, знающие, как можно семена переправить (что особенно трудно ввиду своеобразных особенностей их прорастания)».

Чем кончилась эта попытка экономического шпионажа неизвестно, однако очевидно, что советские разведывательные органы имели самые смутные представления об условиях произрастания каучуконосов — иначе бы они не планировали их культивировать в засушливых Прикаспийских степях.

Кроме вышеуказанных стран, Б. Д. Михайлов в 1926 году как представитель ИККИ посетил Чили.

18 августа он писал И. Пятницкому («Михаилу»): «Моя поездка к Лапулоу (т. е. Чили. — М. П.) задержалась по ряду причин: 1) Необходимо было здесь довести до конца работу по подготовке Б[уэнос]-А[йресской] конференции. 2) Прямое жел[езно]дор[ожное] сообщение все еще прервано (дорога завалена снегом). 3) Я очень плохо переношу гнилую, холодную, сырую южноамериканскую зиму и каждый третий день лежу в постели с высокой температурой; болит грудь и горло; ехать в таком состоянии с перспективой путешествия на ослах по снежным Кордильерам — значит рисковать свалиться окончательно. 4) Есть затруднения с костюмом (т. е. с паспортом. — М. П.). Снабдить меня платком (т. е. визой. — М. П.) в учреждении Лапулоу отказались без соответствующего удостоверения из учреждения Франсуа (т. е. Швейцарии. — М. П.). Представиться туда я не рискнул, памятуя историю с моим костюмом в учреждении Франсуа у Гибсона (т. е. ЦК партии. — М. П.). На днях еду на пару дней в другой город, чтобы попытаться там получить непосредственно от людей Лапулоу все необходимое. Если это выйдет, выеду тотчас же по окончании конференции…»

Так оно и случилось. Конференция партийной организации Буэнос-Айреса завершилась 29 августа, а на следующий день Б.Д. Михайлов сел в поезд, направившийся к чилийской границе. 1 сентября он уже был в Вальпараисо, в конце месяца — в Сантьяго. Чилийская «экспедиция» завершилась в конце октября. Ее результатами Б. Д. Михайлов был доволен: ему удалось подготовить съезд КП Чили, состоявшийся, правда, в его отсутствие в январе.

Отказавшись по неизвестной причине от вояжа в Бразилию, Б. Д. Михайлов весной 1927 года запросился домой. Проинформировав в мае руководство о наличии «серьезных разногласий» в Центральном комитете компартии Аргентины и появлении в этой связи «нелегальной» группы X. Пенелона, конфликтующей с группой Родольфо Гиольди и Педро Ромо, он тут же предложил нормализовать ситуацию «с помощью Москвы», для чего попросил разрешить ему вернуться на родину. «Прошел уже почти ГОД моей работы в Южной Америке. Связь с Вами слаба. Много[е] объяснить можно только в личном докладе. Я надеюсь, что после этого длинного периода НЕОБХОДИМЫ мой доклад в Москве, участие в обсуждении там моих вопросов, в особенности когда положение создается нелегкое и необходимо не откладывать разрешения этих вопросов» [286] , — добавил он.

Письмо Б. Д. Михайлова с просьбой вернуться в Москву было подкреплено телеграммой секретаря ЦК КП Аргентины П. Ромо. Полученная в Москве 13 июня, она положила начало конфликту, в котором центральной фигурой оказался представитель Коминтерна. Вот ее содержание: «Учитывая общее положение, которое требует принятия немедленных мер по Аргентине, Вильямс просит разрешения приехать в Москву. Мы предлагаем отправить также Гиольди. Причина оппозиция. Пришлите средства на поездку.

Ромо» [287] .

Как видим, ничего нового, кроме предложения отправить дополнительно в Москву сторонника руководящей группы в ЦК Р. Гиольди, эта телеграмма не содержала. Однако она опередила письмо Б. Д. Михайлова, а главное, не обсуждалась ни в ЦК КПА, ни в Южноамериканском секретариате. Телеграмма попала в руки Викторио Кодовильи, Встревоженный полученной новостью, он совместно с фактическим руководителем Латинского секретариата Коминтерна Жюлем Эмбер-Дро (его номинальной главы П. Тольятти в это время в Москве не было) направил Ромо и Пенелону ответную телеграмму, в которой выражалось «удивление наличием оппозиции в аргентинской партии». В связи с отсутствием информации по данному вопросу авторы телеграммы предлагали разъяснить, «о какой оппозиции идет речь, чтобы знать, какую резолюцию следует принять».

На другой день телеграмма из Москвы была дополнена письмом в адрес ЦК КПА. Еще раз выразив удивление «неожиданностью» известия о наличии внутрипартийной оппозиции, В. Кодовилья буквально засыпал вопросами своих аргентинских товарищей. «…Видно, что положение серьезное, раз вы предлагаете прислать сюда Гиольди, со своей стороны Вильямс просит разрешения вернуться в Москву, писал представитель КПА при ИККИ. — Но я хочу знать мнение Пенелона по этому поводу. Каково его мнение как секретаря Южноамериканского секретариата и члена ЦК партии? Проконсультировались ли вы у него до того, как послали телеграмму? Содержание ваших телеграмм дает мне основание предположить, что вы этого не сделали. Почему вы так [поступили]? Может, вы считаете, что Пенелон находится в оппозиции? И, следовательно, один из ответственных за эту ситуацию? И о мнении которого нет необходимости справляться? Или, напротив, Гиольди, которого вы вместе с Вильямсом предлагаете отправить в Москву, представляет тенденцию, противоположную Вильямсу?» [288]

Нескрываемая озабоченность В. Кодовильи ситуацией вокруг X. Пенелона объяснялась существовавшими между ними более чем тесными, по существу союзническими отношениями. Мотивы альянса были весьма прозаичны: В. Кодовилья был осведомлен о неоднократных попытках Раймонда отозвать его из Москвы в Аргентину, заменив на посту представителя партии при ИККИ Родольфо Гиольди. И хотя П. Ромо, обращаясь в личном письме от 9 августа к В. Кодовилье, уверял, что «твоя деятельность как представителя партии всегда единогласно одобрялась ЦК…», а «предложение Вильямса отозвать тебя мотивировалось не недоверием к тебе, а лишь соображениями партийной работы» [289] , то была лишь хорошая мина при плохой игре. К тому же хитрый X. Пенелон напрямую увязывал намерение отозвать В. Кодовилыо из Москвы с попытками Вильямса ослабить его собственное влияние в КПА. «Не первый день я наблюдаю негласную работу, начатую с согласия представителя Коминтерна несколькими членами ЦК и направленную на достижение двух целей: 1) обязать тебя вернуться — предложение, повторяемое безуспешно время от времени, и 2) свести к нулю мое влияние в партии посредством систематической негласной кампании и с помощью различных предлогов. Ты мне простишь, что я тебе это говорю столь откровенно» [290] , — писал X. Пенелон В. Кодовилье. Он не забыл добавить, что, оказавшись на заседании Южноамериканского секретариата по вопросу о В. Кодовилье вместе с Р. Гиольди в меньшинстве, Вильямс предложил передать в Москву различные точки зрения по данному поводу.

Когда у В. Кодовильи и Ж. Эмбер-Дро не осталось сомнений, что речь идет о расхождениях X. Пенелона и большинства Центрального Комитета КПА «по вопросу организации профсоюзной работы и, в частности, перспективах приближения войны», они, потребовав дополнительные материалы от конфликтующих сторон, телеграммой на имя Педро Ромо категорически запретили кому бы то ни было «приезжать из Аргентины в Москву для обсуждения вопроса об оппозиции» [291] . Такое решение было на руку X. Пенелону, вот почему была сделана попытка его утаить.

Отправляясь в Монтевидео, где в это время проходил съезд уругвайских коммунистов, П. Ромо захватил телеграмму с собой. Там он передал телеграмму Вильямсу, который ее разорвал. Позже он объяснял, что поступил так из конспиративных соображений [292] . Однако узнавшему-таки о присланной депеше X. Пенелону Вильямс и П. Ромо заявили, что уничтожили документ, поскольку он был адресован лично представителю ИККИ [293] .

Какая «надвигающаяся война» вызвала раскол в руководстве КПА? Здесь следует сделать небольшое отступление. 12 мая отряд английской полиции численностью до 200 человек по распоряжению министра внутренних дел Джорджа Хикса ворвался в помещения торгового представительства СССР и Англо-советского акционерного общества (АРКОС) в Лондоне. После четырехдневного обыска английское правительство, обвинив работников этих организаций в военном шпионаже и антибританской пропаганде, приостановило дипломатические отношения и аннулировало торговое соглашение с СССР.

В ответ 26 мая 1927 года политбюро ЦК ВКП(б) по докладу заместителя наркома иностранных дел М. М. Литвинова признало необходимым немедленно отозвать из Великобритании дипломатическую миссию и ликвидировать торговое представительство, отозвав сотрудников. Одновременно было решено на основе предварительной договоренности передать защиту советских граждан и охрану помещения полпредства германскому послу. Вместе с тем Советское правительство отвергло обвинения англичан в шпионаже, как ни на чем не основанные.