Чтение онлайн

Среди них первое место, бесспорно, принадлежит Александру Невскому. За ним – Всеволод-Гавриил и Довмонт Псковские и Мстислав Ростиславич Храбрый.

Заключительные слова жития св. кн. Александра выражают христианское осмысление его жизненного подвига: «Тако бо Бог прослави угодника Своего, яко много тружеся за землю русскую, и за Новгород, и за Псков, и за всю землю русскую, живот свой полагая за православное христианство» [866] .

В летописном сказании о св. Мстиславе Храбром мы также видим идею жертвенного служения князя родной земле, христианскому народу: «Всегда бо тосняшеться умрети за Русскую Землю и за хрестьяны, егда бо видяше хрестьяны полонены от поганых, и тако молвяше дружине своей: “братья! ничто же имете во уме своем, аще ныне умрем за хрестьяны, то очистився грехов своих и Бог вменит кровь нашю с мученикы”».

Сопоставляя общие, повторяющиеся черты, можно заметить устойчивый образ русского святого князя (ср. описание князя Василько). В нем нет ничего аскетического, он полон мужественной красоты и силы. Благочестие его выражается в преданности Церкви, в молитве, в строительстве храмов и уважении к духовенству. Всегда отмечается его нищелюбие, заботы о слабых, сирых и вдовицах. Его военные подвиги и мирные труды, а нередко и мученическая смерть представляются выражением одного и того же подвига жертвенного служения любви: за свой град, за землю Русскую, за православных христиан. В этой жертвенной любви, конечно, и заключается христианская идея княжеского подвига.

Как уже отмечалось, Церковь не канонизирует национальные или политические заслуги. Поэтому в ряду святых князей мы не находим тех, кто больше всего сделал для славы России и для ее единства. В лике общечтимых святых нет ни Ярослава Мудрого, ни Владимира Мономаха, известных своим благочестием, ни князей Московских, за исключением Даниила Александровича, местночтимого в построенном им Даниловом монастыре и канонизованного не ранее XVIII или XIX века. Но зато Ярославль и Муром дали Церкви святых князей, совершенно не известных летописи и истории. Зато Церковь канонизовала противника Боголюбского – Мстислава, и Михаила Тверского, соперника Москвы.

Отказываясь видеть в канонизации князей освящение определенной политики, нельзя однако сводить ее всецело к личной праведности. Церковь чтит в них если не государей, то национальных деятелей, народных вождей. Их общественный (а не только личный) подвиг является социальным выражением заповеди любви. Их политика может быть ошибочной, но Церковь прославляет и неудачников (Всеволод-Гавриил, Михаил Тверской), оценивая не результаты, а намерения, жертвенную ревность служения. Венцом общественного служения святого князя является жертвенная смерть. Герой-воин всегда готов стать страстотерпием, высшим выразителем княжеской святости.

Если в подвиге князя Церковь чтит национальное служение, то неудивительно, что в княжеском житии мы нередко видим яркое выражение идеи любви к родине, к своему народу. Греческой почвой этой идеи, ее опорой в православной традиции была идея малой родины, города-полиса, который живет под сенью мировой империи. Святые мученики Греции являются стражами – защитниками своего города, который хранит их святые останки. Особенно сильное впечатление на Руси произвел святой Димитрий Солунский, покоящийся на славянской земле. Недаром в княжеских житиях часто вспоминается сказание об одном из солунских чудес св. Димитрия. Князь Михаил Тверской (или составитель его жития) вспоминает «благого отечестволюбца, великого Христова мученика Дмитрия, рекша про отчину свою Селунь град: “Господи, аще погубиши град сей, то и аз с ними погибну, аще ли спасеши и, то аз спасен буду; сей убо (Михаил) такожде умысли сотворити и положити душу свою за свое отечество».

Почитание усопшего князя-воина как защитника города было широко распространено на Руси. Повсюду в старых стольных городах, в склепах или притворах соборов народ благоговейно чтил гробницы древних князей, к которым обращался в годы военной угрозы. Гробницы сохраняли имена небесных заступников, но о деяниях их иногда ни память стариков, ни летописи не могли ничего открыть. Оттого так много святых князей, не имеющих жития и даже не известных истории. Их почитание вырастало не из живой памяти о личности, а из немой гробницы. Для святых князей русских, подобно древним мученикам и в отличие от преподобных-аскетов, именно гробница часто была основой культа. Совершавшиеся над нею чудеса указывали на святость почившего; иногда, в редких случаях, она удостоверялась нетлением. Так из общего почитания княжеских гробниц, из национального культа предков выделялся культ святых князей. Церковь делала свой отбор, руководясь чудотворениями или преданием, уже заглохшим для нас.

Близостью культа святых князей к национальному почитанию предков (усопшие молятся за своих родных, усопшие князья – за свою вотчину, за Русскую землю) объясняется неустойчивость в списках святых князей и недостаточная четкость границы, отделяющей их от почитаемых усопших.

Можно предположить, что из множества неведомых и неявленных святых мирян святые князья выделены и поставлены для общецерковного почитания еще и потому, что круг их жизненного подвига предназначал их к общенародной славе. Понятно, что ни купцу, ни крестьянину или боярину не закрыты пути к святости, что не одно только призвание князя открывает человеку небесную славу. Но канонизация нужна не для неба, а для земли. И на земле именно в святых князьях Древняя Русь большей частью видела общих предков, общих заступников, избранных представителей мирянской святости.

Юродство – это один из совершенно особых путей к святости. По определению проф. Голубинского, «юродство состояло в том, что человек притворно делался дураком и безумцем для Господа, чтобы терпеть от людей поношения и укоризны и с дерзновением обличать их». Юродивый по-гречески , что значит глупец, человек с поврежденной головой, сумасшедший. В славянских книгах относительно юродивых употребляются выражения «похаб» и «похабство»: «похаба себе сотвори», «Христа ради похабство» [867] .

Юродство как вид аскетического подвижничества возникло в среде восточного монашества около V в. К VI–VII вв. оно оформилось как особый вид подвига, особый путь к святости.

Первые упоминания о юродстве находим у прп. Ефрема Сирина, посещавшего пустыни Египта в 371 г. [868] , и в Лавсаике епископа Елеонопольского Палладия (420 г., главы «О юродивой девственнице» и «О Питириме»). Епископ Палладий рассказывает о монахине одного из египетских монастырей Исидоре, которая делала вид, что она безумна и одержима бесами. Она жила обособленно, выполняла всю грязную работу, монахини всячески оскорбляли ее, и лишь позднее обнаружилась ее святость. Евагрий († 600 г.) рассказывает в своей «Церковной истории» об аскетах, которые питались травами и растениями. Эти подвижники вернулись из пустыни в мир и там продолжали аскетический подвиг – ходили в одних набедренных повязках, постились и притворялись безумными. Их поведение было исполнено соблазна. Это демонстрировало то совершенное бесстрастие, ту неподверженность соблазнам, которых они достигли своим аскетическим подвигом. Из этой среды, согласно упоминавшемуся выше житию, написанному Леонтием Неаполитанским (середина VII в.), выходит Симеон, юродивый из Эмесы в Сирии, который, прикрываясь безумием, обличал грешников, творил чудеса. После его кончины жители Эмесы убедились в его святости [869] .

В подвиге юродства видят высшее осуществление того противопоставления мудрости века сего и веры во Христа, о котором говорил апостол Павел: «Никто не обольщай самого себя: если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным (слав.: буй да бывает), чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие (слав.: буйство) пред Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их» (1 Кор. 3.18–19). «Мы безумны Христа ради» (1 Кор. 4.10).

Святитель Феофан Затворник так объясняет эти слова: «Мудрец, имея свое мировоззрение, ставит себя в этом мире на высоту и в устроении своей участи, своего быта, в ведении своих дел руководствуется только своими собственными соображениями, не сознавая нисколько нужды в высшей помощи… Несмотря на то, что житейская его мудрость и сумма познаний очень ограничены, он всегда высоко ставит себя по мудрости и находится потому в прелести, так как считает себя имеющим то, чего нет. Разсеявая эту прелесть, Апостол и говорит: всякий такой «буй да бывает», т. е. прежде всего пусть познает сам себя, что не имеет никакой мудрости, потом и самую мнимую мудрость пусть признает не мудростию, а пустым призраком мудрости, затем пусть примет учение и образ жизни такие, которые и сам он прежде считал буйством» [870] . Этим буйством, безумием для мира является, по толкованию блж. Феодорита, тайна Креста. Мудрости человеческой казалось, что Крест– свидетельство немощи, и веровать в него – неразумие, а на самом деле было совсем по-другому: верующие в него исполнялись силою и премудростию [871] .