Чтение онлайн

Очень спокойно подсев к Дау, Лившиц начал задавать ему вопросы относительно математического выражения тех или иных понятий, сущность которых для меня осталась непонятной. (К.С. не знал, что Лившиц допытывается, помнит ли Дау те формулы, которые он продиктовал для восьмого тома по теоретической физике).

Он сказал с некоторым раздражением:

— Не помню. Я не помню. Я этих формул не знаю. Они новые.

Лившиц торжествующе встал и с видом человека, доказавшего свою правоту, стал спускаться вниз по винтовой лестнице.

— Вы мне ничего не доказали, — заметил я ему, — кроме того, что с Дау надо систематически заниматься.

Лившиц вздохнул, но согласился. Однако его хватило только на одно или два посещения. Результат был тот же, и вытащить его к больному уже было невозможно.

Убедившись, что нам его не дождаться, я посетовал Дау на это и сказал, что Евгений Михайлович произвёл на меня своеобразное впечатление. На это Дау улыбнулся и дал ему характеристику, которую я привёл выше.

По моей просьбе Кора обращалась и к другим физикам, но ни один из них не откликнулся на этот призыв. Мне неловко было прибегать к помощи Петра Леонидовича Капицы, поскольку это означало бы компрометировать учеников Дау, и так как сам Капица крайне доброжелательно относился к больному, я понимал, что мой рассказ его огорчит.

Поэтому я обратился к людям более эмоционально отзывчивым, и первым из них был артист Аркадий Исаакович Райкин, которого Дау очень любил. Добившись согласия актёра на визит, я сообщил Дау, что приеду к нему с Райкиным в воскресенье. День был выбран неудачно, потому что по воскресеньям Таня не могла сидеть возле больного, и он чувствовал себя несчастным: боль в животе не отвлекала разминанием кисти, и позывы в туалет были более частыми, чем обычно. Но у меня не было другого выхода. Райкин, измотанный до предела ежедневными концертами, а то и двумя в день, был крайне утомлён, и воскресенье, которое я у него вырвал, было первым днём отдыха за последние четыре месяца его работы.

— Что от меня требуется? — спросил он.

— Видите ли, — сказал я, — у Дау отсутствует ближняя память. Он не помнит, что произошло не только вчера, но и пару часов назад.

— Бог мой! — вскричал актёр. — Со мной происходит то же самое. В беседе обнаружилось, что Райкин тоже «потерял ближнюю память», но контузии при этом у него не было. Поняв, что его задача состоит в том, чтобы попытаться рассказать Дау что-нибудь очень интересное и тем попытаться отвлечь от его боли, Аркадий Исаакович очень разволновался.

Встрече его с Ландау предшествовал длительный разговор между нами и его женой Ромой, также актрисой и сотрудницей эстрадного театра, в труппе которого она была весьма колоритной, на мой взгляд, фигурой. Этот разговор содержит много интересного о творческой манере актёра с такой резкой индивидуальностью', каким является Райкин, но поскольку к теме это не имеет отношения, коснусь только отдельных черт, чтобы стала понятной сцена встречи.

Перед каждым выступлением Райкин всегда волнуется, и причина волнения состоит не в том, что с обывательской точки зрения называется творческим вдохновением. В манере этого актёра лежит необходимость найти психологический контакт с каким-либо зрителем из первых рядов, чьё лицо хорошо видно со сцены. По движению этого лица Райкин угадывал реакцию его как зрителя, и если реакция была одобрительной, то между актёром и зрителем устанавливалась положительная обратная связь: чем одобрительней реагировал зритель на актёра, тем уверенней чувствовал себя Райкин. Если обратная связь была отрицательной (переменить адрес в процессе выступления актёр уже не мог), настроение Райкина угасало все больше, и яркость его выступления катастрофически тускнела.

Поскольку в задачу Райкина входило отвлечь Дау от его болей, вместе с тем Дау был одним-единственным зрителем, то повод для волнения актёра был более чем формальный, поскольку Райкину «безумно» хотелось достичь поставленной перед ним цели.

Как только я вошёл к Дау, стало ясно, что наш опыт сорвётся, и хотя Кора предупредила меня, что «сегодня без Тани ему совсем плохо», мне казалось, что она преувеличивает или даже страхует эффект неудачи.

Дау лежал на спине с выражением глубокого физического страдания. Он ломал пальцы больной руки и при виде Райкина сказал:

— Здравствуйте! Я очень люблю ваше искусство, но я в таком жалком состоянии!

При этих словах Райкин резко побледнел и, скорее опускаясь, чем садясь на стул, произнёс, как мне показалось, упавшим голосом:

— Не придавайте этому значения, Лев Давидович. Мы с женой приехали в Москву на гастроли, и вот Кирилл Семёнович предложил нам навестить вас. Мы, актёры, наверное, как и все люди нашей страны, любим вас, много о вас знаем, больше не понимаем (физика для нас — область иррациональная), но страшно гордимся вами.

Дау пробормотал что-то вроде благодарности и бросил на меня умоляющий взгляд, смысл которого был ясен. Ему в этот момент было некстати все, что я придумал, и, пока я размышлял, как поступить, Райкин сделал над собой усилие и заговорил снова.

Это было уже выступление. Он рассказал, что работает над новым номером и, хотя этот номер ещё не готов, вкратце он вот что значит — «ну об этом потом».

Монолог Райкина давался ему трудно, со лба и с верхней губы струился пот. Его взгляд пытался остановить на себе глаза больного, но они блуждали и постоянно обращались в мою сторону с той же просьбой.

Сделав знак Райкину не прерывать рассказа, я сказал Дау по-английски: — Вы должны собрать все силы!

— Я пытаюсь! — ответил он громко.

Но из его попыток ничего не выходило. Этот странный квартет (обливающийся потом Райкин, словно подыгрывающая ему улыбкой, сквозь которую проскальзывал испуг, Рома, Кора с тревожными и полными огорчения глазами, которые улавливали каждое движение присутствовавших и особенно больного, и, наконец, я, не знаю уж, с каким выражением лица со стороны, но огорчённый тем, что затея не удалась) тщетно пытался сыграть для аудитории, состоящей из одного человека, не нуждающегося ни в музыке, ни в музыкантах.

В разгар этих напрасных усилий Дау, прерывая Райкина, сказал: — Можно мне пойти в туалет?

Он встал, широко отставляя ногу и, опираясь на палку, вышел из кабинета.

Это была передышка для всех.

Для Райкина и Ромы не было сомнений, что Дау страдает от физических болей. Они недоумевали, почему в этом сомневаются врачи, и мне пришлось им кое-что объяснить. Мы посидели ещё с час, пытаясь повторить задуманную сцену снова, но у нас ничего не вышло».

Медикам не приходила в голову мысль, что опыт удался: боли органические, от них отвлечься немыслимо. Надо активно лечить, а не разговаривать!

Появление Кирилла Семёновича Симоняна у нас в доме было последним даром моей счастливой фортуны, если бы я не смогла 25 марта 1968 года обеспечить Дау первоклассным хирургом, я не смогла бы жить, но об этом позже.

Посещение Аркадием Райкиным больного Дау обойти невозможно!

Было воскресное утро, Кирилл Семёнович пришёл раньше. В назначенное время я вышла встречать Райкина у ворот института. Подъехала «Волга», за рулём Аркадий Райкин, прохожие останавливались как вкопанные, затрудняя ему управление машиной. Я подумала, что ему во избежание дорожных происшествий надо ездить в маске: даже маска не вызовет столько любопытства, как сам Райкин. «Волга» остановилась у ворот института, вся охрана, бросив свои посты, высыпала навстречу «Волге». Я показала наш подъезд и, встречая Райкина уже в передней, сказала, что очень счастлива с ним познакомиться, что я одна из самых пламенных его поклонниц.