Чтение онлайн

— Она совсем незамысловата. Женатому парню попадается одинокая дама. Сначала он просто хочет с ней поразвлечься. Он ей нравится, и она начинает с ним хитрить, дурачить его, потому что на самом деле вовсе не такая простушка, как он думает. Вот такой сюжет, как видишь.

— Да, сюжет что надо, — с иронией заметил Форман.

— Он остается с ней до тех пор, пока она не уступает ему. Они занимаются этим по всему Акапулько. В гостиницах, загородом, на пляже. Помнишь Берта Ланкастера и Дебору Керр, как они катаются по песку на фоне морского прилива? Как назывался тот фильм, не могу сейчас вспомнить? Прояви такой же художественный вкус в моей картине, Форман, и ты сделаешь меня счастливым.

— Я хочу сделать тебя счастливым, — ответил Форман. — Но только не ценой собственного несчастья.

— Что должны означать твои слова?

Форман выложил контракт на стол и осторожно проговорил:

— Либо режиссером буду я, либо ты, Харри.

— Послушай, ты…

— Харри… — ласково-предупреждающе вступила в разговор Шелли.

После небольшой паузы Бристол пожал плечами.

— Ладно, ты режиссер, я продюсер. Но это мой проект. Хозяин — я.

— «Любовь, любовь», — негромко произнес Форман, возвращая контракт на прежнее место.

— Тебе нужно только оставаться в рамках сметы, — объяснил Бристол. — Соблюдай график съемок. Сделай мне добротный фильм, и чтобы в нем было достаточно плоти, обнаженного тела, похоти. Сделай его таким, чтобы о нем заговорили критики, чтобы они назвали его интересным, чтобы сказали бы о нем, что это «событие». Разве это не сделает тебя счастливым?

— Безусловно. И чтобы доказать это, я собираюсь в ознаменование столь важного события заказать нечто особенное — caf'e de olla [24] — кофе, сваренный в горшке. Черный кофе с сахаром и корицей. Настоящее мексиканское удовольствие, Харри.

— Обойдемся без удовольствий. Я пью кофе очень крепким, с изрядным количеством сливок и сахара — то есть, конечно, если никто не будет возражать.

Форман, соглашаясь, поднял руки.

— Было бы о чем говорить, Харри…

В десять минут четвертого утра Бристол проснулся от своих собственных стонов — в перекрученном, стиснутом желудке все горело огнем. Он кинулся в ванную комнату.

На протяжении последующих четырех часов эти посещения приобрели характер прочно устоявшейся практики; Монтесума мстил Харри Бристолу. Шелли позвонила Полу Форману и описала ситуацию перед тем, как передать трубку самому Бристолу.

— Для меня путешествие на сегодня закончено, — пробормотал продюсер, и его прежде могучий голос звучал сейчас слабо и немощно. — Ты поезжай дальше. Начинай без меня. Осмотри место съемок. Поговори с моим новым оператором, Гарри Макклинтоком. Он живет в отеле «Сеньориал». Там для тебя зарегистрирован номер. Если к вечеру я выздоровлю, завтра уже буду в Акапулько. К тому времени как я туда приеду, я хочу видеть, что работа уже началась. Я зарегистрируюсь в Хилтоне, завтра днем позвони мне туда. Послушай, Форман, — Бристол собрал остаток сил, — я сделаю так, чтобы картина имела большой успех. У Стенли Крамер получалось. У Джо Левина получалось. У меня тоже получится. А ты можешь проехаться бесплатно. Заберешься на меня верхом, проедешься на моей спине…

— Харри, работа с тобой будет для меня настоящим университетом.

— Что ты хочешь сказать?

— Только то, что я собираюсь самым тщательным образом поразмыслить над тем, что ты только что сообщил.

— Поразмысли, поразмысли. И не забудь оставить для меня на регистрационной стойке контракт, когда будешь уезжать из гостиницы.

— Харри, — сказал Форман, — салат-латук очень хорош для пищеварения. И вообще, чаще ешь салаты. — И он, не дожидаясь, пока Бристол ответит ему, повесил трубку.

Покидая Куэрнаваку, платная автострада вела прямо в Акапулько. Форман автоматически вел свой шумный красный «фольцваген», то и дело мысленно возвращаясь к недавнему разговору с Харри Бристолом. «Так уж повелось, что режиссер и продюсер никогда не ладят друг с другом, — напоминал себе Форман, — ведь одного заботит прибыль, а другого эстетика. Или, по крайней мере, так подсказывает теория.»

Честность заставила Формана признать, что вопрос материального благополучия не совсем безразличен ему. И он неплохо получал за свою работу. Взять его театральные постановки, к примеру. Мнение Харри Бристола не выдерживает никакой критики. Пьесы Формана вызвали множество положительных отзывов; ряд продюсеров заинтересовались его следующей работой. Но у него нечего было показать им тогда — ни одной новой пьесы, ничего хотя бы частично готового. Время вышло, и весь театральный интерес к Полу Форману иссяк.

Он снова вернулся к своей прежней работе — телевизионной рекламе. «Чтобы не отказываться от ставшего уже привычным… и такого дорогостоящего!.. богемного образа жизни», — сказал он себе тогда.

Потом был «Самый последний мужчина». Один из актеров, знакомый Формана, решил заняться производством фильмов. Выбрал какой-то малоизвестный роман, уговорил автора обработать его и написать сценарий, набрал труппу актеров, согласных работать по фиксированным расценкам, и попросил Формана быть режиссером. Они снимали фильм по субботам и воскресеньям в Нью-Йорке и его окрестностях, потратили полгода на то, чтобы смонтировать и озвучить его, и еще полгода на то, чтобы подписать контракт на распространение картины. Критики сдержанно хвалили фильм, а тем людям, которые приходили его смотреть, он, по-видимому, нравился; но без имен кинозвезд в титрах, при отсутствии денег на рекламу и неимении других средств для того, чтобы убедить довольно-таки обширную публику в том, что на фильм стоит сходить, «Самый последний мужчина» постепенно сошел с экранов и был забыт.

Тем не менее Форман, как режиссер, стал моден. Он получил два предложения из Голливуда — одно от независимого продюсера из Нью-Йорка, а другое от французского критика, который написал сценарий фильма и хотел, чтобы Форман его поставил. Пол отказал им всем, отказал, чтобы вернуться в театр, к своей первой любви. Он хотел написать большую, настоящую пьесу. Но на бумаге успели появиться только три короткие сцены из нее — у Формана кончились деньги.

Он опять занялся производством телевизионной рекламы. Мэдисон Авеню [25] с охотой была готова использовать способности Формана и его быструю, интеллигентную манеру работы. Они хорошо платили ему, предлагали крупные заказы, но он предпочитал оставаться свободным и самостоятельным и не связывать себя никакими обязательствами.

Теперь, оглядываясь назад, Форман мог видеть, что все неприятности начались внезапно, разом. Прежде всего это коснулось работы. Катастрофы на фондовом рынке привели к тому, что многие компании урезали свои расходы на рекламу. Внезапно стали доступны сорокалетние директора, к которым раньше было просто не пробиться. А управляющие компаний, которые до этого с радостью угощали Формана обильными, дорогостоящими, включающими в себя целых три мартини завтраками, теперь предпочитали через своих секретарш передавать Форману, что их нет на месте.

А тут еще женитьба. Действительность размылась, и поток памяти выбросил на поверхность беспорядочные, как обломки кораблекрушения, воспоминания. «Двадцать сумасшедших лет, двадцать лет, потраченных на писание рекламных текстов и постановку рекламных роликов, — все пошло псу под хвост, все бесславно и бесприбыльно кончилось. Если не считать того, что выиграла для себя Лаура.»

Для активного, деятельного, беспокойного ума Лауры роль супруги и домашней хозяйки была явно мала. Она страстно мечтала делать что-нибудь творческое, созидательное. И Форман согласился научить ее писать рекламные материалы. Час за часом, вечер за вечером, он рассказывал ей о теории рекламы, о правилах и способах ее воплощения на практике. Он помогал отшлифовывать ее мышление, направлял его в профессиональные рамки, обсуждал, критиковал, следил за каждым написанным ею словом. Он был превосходным учителем, требовательным, но терпеливым; он постоянно заставлял ее думать, вносить в работу свои мысли, использовать собственные, часто весьма причудливые вкусы и пристрастия. И наконец, его усилия были вознаграждены — ее работа стала профессиональной.