Чтение онлайн

Многовариантность сепаратизма, вероятно, объясняет дефицит обобщающих и сравнительных теоретических публикаций и практически полное отсутствие монографических исследований на эту тему. Есть немало работ об отдельных движениях, обширная литература по смежным теоретическим проблемам – теории нации и национализма, этническим конфликтам, концептам суверенитета, самоопределения, сецессии и др., теоретические разработки частных вопросов, яркие примеры публицистики. Но развернутая система теоретического рассмотрения сепаратизма в его многообразии, пожалуй, только начала создаваться.

Примечательным сдвигом в этом направлении стало появление в 2012 г. монографии Ф. Попова «География сецессионизма в современном мире» (5). В этой книге не только предлагается методика политико-географического исследования сецессионизма, но и систематизированно представляется весьма объемный концептуальный материал, довольно далеко выходящий за дисциплинарные рамки политической географии.

Теоретическую часть монографии сопровождает 400-страничная база данных, составленная автором по положению на первое десятилетие ХХI в. В этой базе фигурируют 199 «зон распространения сецессионизма» в мире. Из них 37 расположены в Западной Европе, еще 6 – на Балканах, 15 – в европейской части постсоветского пространства (в том числе 4 в России) (5, с. 224–620). В пяти из них, включая Чечню, Ингушетию и Аджарию, сепаратизм (сецессионизм) 8 ушел с повестки дня еще в прошлом десятилетии. Ситуация вокруг Крыма и Донбасса, напротив, резко обострилась и приобрела новые конфигурации. Кроме того, те или иные квазисепаратистские тенденции имеются в разных российских регионах. Есть они и в Центрально-Восточной Европе, где некоторые автономистские движения (в румынской Трансильвании, населенных венграми районах Словакии, чешской Моравии) также не лишены сепаратистского потенциала.

Сравнивать и классифицировать движения под лозунгом отделения приходится исходя из отдельных критериев. Ими могут быть ключевые различия программы, сферы и характера проявлений, юридического и фактического статуса, типа организации и используемых методов, социальной и электоральной базы, идейно-политического профиля, исторических корней, причин и артикулируемых мотивов, внешних связей, а также иных типовых черт самих движений или параметров исторического и политического контекста.

Со своей стороны, Ф. Попов, используя некоторые из этих критериев, вводит целую сетку новых понятий, позволяющих четко детализировать и описать вариации сецессии с точки зрения политико-пространственных, территориально-правовых и других значимых параметров. Так, определяются разные варианты «фактической сецессии», включая такой чрезвычайно важный, по нашему мнению, концепт, как «побочная сецессия».

Термином «побочная сецессия» обозначаются любые ситуации, «когда отделение является побочным продуктом генетически отличного движения, преследующего иные цели, нежели смена суверенитета в пределах некой территории» (5, с. 37). Действительно, следствием внутренней политико-идеологической борьбы (в контексте противостояния двух мировых систем), а вовсе не сепаратистских стремлений, стали отделение Тайваня от Китая и разделение Кореи. Среди свежих примеров – образование талибами Исламского Эмирата Афганистана; распад Сомали; провозглашение уже в 2014 г. «Исламского халифата» на части территории Ирака и Сирии.

В ряд именно «побочных сецессий» вписывается, на наш взгляд, и феномен самопровозглашенных Донецкой и Луганской Народных Республик. Смута и вооруженный конфликт на Украине были порождены не русским (либо региональным) ирредентизмом, пребывавшим (за пределами Крыма) разве что в эмбриональном состоянии, а неприятием «майданной революции» населением Юго-Востока и глубокими разногласиями вокруг организации и геополитической ориентации украинского государства.

Будучи политическим географом, Ф. Попов сразу обращает внимание на такой политически фундаментальный параметр, как степень фактического (нелегитимного) контроля сепаратистов над территорией, за отделение которой они борются. В случаях фактической сецессии она может быть полной – в государствах де-факто либо частичной (в терминологии Ф. Попова «средней») – если центральные власти теряют контроль над частью оспариваемого пространства. Во всех остальных случаях она является нулевой, даже если сепаратистская партия представлена в органах власти соответствующего региона, как это имеет место в Шотландии или Каталонии.

Отметим, что еще одним, очевидно базовым, – поскольку речь идет о фундаментальных интересах безопасности – критерием классификации сепаратизма «по умолчанию» считается основной тип его формы: мирный либо насильственно-вооруженный (в том числе террористический, повстанческий, партизанский и др.).

Если мы посмотрим на современную Европу с точки зрения двух этих фундаментальных параметров, то увидим, что она четко распадается на две части с абсолютно несхожими моделями сепаратизма и сценариями осуществления сецессии.

На востоке континента с крушением коммунизма произошла капитальная реконфигурация политической карты. При этом общий распад СССР, расставание Чехии и Словакии, а также выход в 2006 г. Черногории из конфедеративного союза с Сербией совершились ненасильственно. Однако на Южном и Северном Кавказе, в Приднестровье и – в еще больших масштабах – на Балканах эти же процессы вылились в вооруженные конфликты. Пик их пришелся на 1990-е годы, после чего большая часть конфликтов, так и оставшись политически неразрешенной, перешла в мирную стадию «замороженных».

Отдельные вспышки военных действий и насилия имели место и в следующем десятилетии (осетино-грузино-российский конфликт в августе 2008 г.; операции и теракты чеченских боевиков и контроперации по их устранению; насилие боевиков ОАК над сербскими жителями в Косове под протекторатом ООН; акции нелегальных албанских вооруженных групп в Македонии, в сербских муниципалитетах Прешево, Буяновиц и Медведжа). В 2014 г. новым кровавым отголоском распада СССР стал вооруженный конфликт на Юго-Востоке Украины.

В итоге именно здесь, в Юго-Восточной Европе и на постсоветском пространстве, сосредоточен сегодня крупнейший в мире кластер стабильных, но непризнанных (Нагорный Карабах, Приднестровье) и частично признанных (Абхазия, Южная Осетия, Косово) государств. Здесь же имеется ряд других случаев фактической сецессии, в том числе вторичного порядка. Это прежде всего фактически управляемые Белградом районы боснийской Республики Сербской и северная окраина Косова, чей международно-правовой статус остается спорным. Новым казусом частичной фактической сецессии стали неконтролируемые Киевом районы Донбасса, а новым изменением карты – ненасильственное, но мало кем признанное де-юре возвращение Крыма в состав России.

Западная Европа в последние полвека не знала ни дробления государств, ни другого изменения карты, кроме коррекции франко-германской границы (после референдума 1955 г. в Сааре) и воссоединения Германии, ни военных конфликтов на своей территории, ни фактических сецессий. Здесь нет государств де-факто, если не считать географически (и отчасти культурно) относящуюся к Азии Турецкую Республику Северного Кипра. Здесь почти не пришлось сталкиваться с такими формами борьбы за отделение, как восстания, партизанские действия и гражданские войны. Единственным исключением является межобщинный конфликт в Северной Ирландии: и по числу жертв (более 3 тыс. убитых и 17 тыс. раненых), и по характеру противоборства (с участием британской армии) он приближается к конфликтологической категории войн (4, с. 30–32).

Вместе с тем сепаратистский вызов хорошо знаком западноевропейским странам в двух других форматах. Новым явлением последних 20–25 лет стал рост умеренного политического сепаратизма, отвергающего насильственные и нелегальные методы. Однако мирная политическая модель, с которой стало принято отождествлять современный западный сепаратизм, вовсе не исчерпывает его профиль.

Всю вторую половину ХХ в. типичной была как раз иная – вооруженно-террористическая форма. Более того, по сравнению с другими частями мира именно в западных демократиях этнополитический радикализм чаще всего принимал террористическую форму, что подтверждено несколькими исследованиями по методикам математической статистики (см.: 4, с. 34; 10). Волна терактов начала подниматься еще на рубеже 1950-х годов и в последующие два десятилетия прокатилась по многим странам. Террористические кампании баскских, корсиканских и ирландских сепаратистов затянулись на несколько десятилетий и унесли жизни многих тысяч людей. В основном погасить их удалось лишь в конце ХХ – начале ХХI в.