Чтение онлайн

Также у нас развивались внешние связи. Возникали какие-то партнерские проекты, и меня постоянно приглашали на какие-нибудь конференции и симпозиумы. Один раз Сережа Курёхин предложил поехать с ним на фестиваль «Berlin Independence Days» для участия в конференции по вопросам независимой музыки, на конференцию также поехали Алик Кан и Андрей Бурлака. Кроме того вместе с Сашей Ляпиным и Мишей Костюшкиным мы должны были составить «Heavy Metal Klezmer Orchestra». Также с нами ехал дуэт «Зикр», который Курёхин предполагал задействовать в выступлении. Я имел слабое представление о том, что такое клецмер. Курёхин на пальцах рассказал нам что это такое, и поскольку нам предстояла длинная дорога на поезде, он предполагал отрепетировать всю программу. Но по дороге случился казус, Миша Костюшкин, который не пил несколько лет, неожиданно размочил и наше нескончаемое путешествие превратилось в ад. Начал он с того, что сорвал стоп-кран. Приходил бригадир поезда и его пытались ссадить с поезда и нам с трудом удалось все уладить. Он скандалил со всеми пограничниками и таможенниками. Один немецкий таможенник на нас обиделся и заставил Курёхина заплатить пошлину за провоз товарной партии CD – у него с собой была корбка с собственным альбомом «Воробьиная оратория». Но на этом история не кончилась, самое интересное нас ждало впереди. По приезде в Берлин Миша просто убежал и заблудился. Мы несколько дней не могли его поймать. Мы с Курёхиным жили у нашего приятеля Бернарда Друбы, а Ляпин с Костюшкиным у каких-то местных музыкантов. Днем мы участвовали в конференции, где в один день были докладчиками. В конференции участвовало много музыкантов и людей, сопряженных с музыкальным бизнесом, среди которых был Малькольм Макларен. Фестиваль же проходил одновременно в нескольких клубах, и по вечерам участники фестиваля могли ходить на все концерты. Но всюду поспеть невозможно, и мы только сходили на концерты «Скриминг» Джэя Хоукинса и Лютера Элисона. Через несколько дней Костюшкин всё-таки материализовался в галерее Натана Федоровского, и его на короткое время удалось привести в чувство. Он даже принял участие в единственной репетиции. Правда Ляпин от него убежал и перебрался к нам, потому что тот не давал ему спать. Но перед концертом Костюшкин опять убежал и так больше и не появлялся. Концепция выступления была такова, что мы с Ляпиным должны были олицетворять хэви металл, а Костюшкин должен был давать тот самый клецмер. Но в связи с отсутствием этого ингредиента все рушилось, и мы не могли играть то, что только-только успели собрать. По счастью поблизости оказался американский трубач Фрэнк Лондон из группы «Klezmatics», который спас положение. Но всё равно концерт получился вялый и бессмысленный. Мы с Ляпиным отыграли весь набор рифов, которые были запланированы, дуэт «Зикр» беспрестанно выл на авансцене, и Курёхин был вынужден прибегнуть к набору своих приемов и просто вытягивать концерт, который вырвался из под его контроля – он бросил дирижировать и без того малым оркестром и просто заиграл на рояле. Мы не знали, что делать и в какие-то моменты пытались подхватить его, но это едва получалось. После концерта Курёхин впал в депрессию, из которой не выходил до самого возвращения. Мне повезло, мы первый раз ездили вместе и Курёхин рассказывал, что и в других поездках бывали приключения и курьезы, но такого ужаса никогда не было. Костюшкин появился за день до отъезда. Он потерял свой обратный билет, и поскольку уговорить его ехать на поезде было невозможно, Курёхин был вынужден занять деньги и купить ему билет на самолет в одну сторону в день отправления, что стоило гигантских денег. После чего он совсем расстроился, сам отказался ехать на поезде и купил себе такой же билет на следующий рейс. Он сказал, что отныне он никогда ни с кем никуда не поедет и будет играть один. Поездка удалась.

На наш концерт приехала Кирстен из Гамбурга, и я решил немного задержаться и поехал с ней в Гамбург. Там я встречался с руководителями молодежного центра «Lola» в Бергедорфе, и мы составили план молодежного обмена. Меня реально волновала проблема наркомании и возможные способы её решения. И мне было очень интересно пойти в центр помощи наркоманам, где им раздавали одноразовые шприцы. А меня это произвело сильнейшее впечатление. А потом мы пошли в колонию с трудотерапией. Но я не терплю никакого насилия и не приемлю такие методы, и хотя там уютно и чисто, всё равно остается ощущение, что ты попал в тюрьму. Больше всего мне понравилось кафе, где молодые люди, у которых образовался просвет, добровольно работают. На обратном пути в Берлин, когда я ехал с друзьями Кирстен на машине, началась метель, всю дорогу замело, и путь до Берлина у нас занял десять часов. У меня оставался один день на покупки, и мне удалось купить DAT магнитофон для клуба, который правда не захотел работать, и его два раза пришлось отправлять в Германию лечиться.

Чуть позже Кирстен пригласила меня в Дублин на конгресс «European Playwork Association», организации занимающейся проблемами молодежи в странах третьего мира. Нас поселили в старинном католическом колледже на окраине города, где все было пронизано покоем и вековыми традициями. Сам конгресс был скучным, и меня просто придушили разговорами, которые они растягивали на весь день. Но, назвался груздем… Вечерами я пытался вырваться в центр, чтобы побродить и проникнуться ирландским духом. А один раз мы с Кирстен сходили на «Bad Manners» (названия клуба я не помню). Я был удивлен, что на их концерт пришла толпа скинхедов. Эта группа необычайно веселая, они играли много старых песен, но в зале был некоторый стремак. Скинхеды были агрессивны, и пару раз возникала драка. Я был раздосадован, считая, что это чисто русское жлобство, но увидел откуда мои соотечественники почерпнули этот стиль развлечения. Временами у меня было ощущение, что я в родном клубе.

Нас возили на экскурсии по местам древних поселений друидов в местечко Glendaloh и на океан. Но я терпеть не могу экскурсии и коллективный способ путешествия, предпочитая остаться одному. Я подговорил Кирстен взобраться на ближайшую гору, что оказалось не так просто. Когда мы спохватились, что пора возвращаться, до вершины было ещё далеко, но было уже поздно идти тем же путем и нам пришлось спускаться напрямик, что оказалось весело только тогда, когда перепачканные мы уже оказались внизу, где в автобусе нас ждали наши коллеги. На прощальную вечеринку туда пришли настоящие travellers – кочевники, то есть люди, которые испокон веку живут на дороге. Они европейцы и считают себя настоящими кельтами, хотя живут как цыгане, но только в коттеджах на колесах. Это их выбор, они не могут жить в городах и вести оседлый образ жизни. Также пришли музыканты с волынками и устроили танцы. Потом все сели в кружок, и представители всех стран должны были что-нибудь спеть. Я пришёл в ужас, я был единственным русским и мне нужно было что-нибудь спеть a capella. Но у меня не было выбора, я встал и бодро спел народную песню про «Двух трактористов». Таких оваций я в жизни не слышал. А один кельт меня очень зауважал, он выпил виски и начал клясться в любви.

На следующий год через общество «А–Я», по линии Форума Лидеров Бизнеса Под Эгидой Принца Уэлльского меня направили на стажировку в Великобританию. За день до отъезда я узнал о смерти Дюшиной жены Гали Самсоновой-Роговицкой, но к сожалению, не смог оказаться рядом с Дюшей в день похорон. Я прослушал курс лекций в тихой деревушке Тремадог в Северном Уэлльсе. Всё было по тому же сценарию, мы сутками слушали лекции о том, как общественные организации могут привлекать капитал для развития своей деятельности. По вечерам местный поэт Чарльз Лоури читал нам стихи. А на прощальной вечеринке, на которую был приглашен арфист, я уже знал, что мне опять придется петь про трактористов. С принцем Чарльзом я не познакомился, но зато оттуда по профилю моей деятельности меня направили в Манчестер. В проводники мне определили Джона Робба, гитариста из местной панк-группы «Membranes». Мне уготовили встречи с продюсером Тони Уилсоном из «Factory Records», и каждый вечер мне были обеспечены билеты в музыкальные клубы. Я был счастлив, я надеялся пойти в «Хасиенду» и услышать хотя бы одну группу классической манчестерской волны. Но с прискорбием обнаружил, что волна прокатила, и все клубы перепрофилировались на ди-джеев. Оказывается это во всех отношениях выгодно. Одному ди-джею надо заплатить в три раза меньше, чем трем группам, а народу придет в пять раза больше. В той же «Хасиенде» была Jungle Party, что было чрезвычайно любопытно, абсолютно современно, но несколько не то, что я предполагал увидеть. В один день меня пригласили на заседание местного Pub & Club Watch, совета, который объединяет владельцев всех клубов и пабов, которые собираются раз в месяц решать какие-то общие проблемы. Они все говорили с диким шотландским акцентом, и я ничего не понял. Ко всему прочему, в повестке дня было зачитано, что на этом заседании присутствует наблюдатель от Принца Уэлльского. Ничего более бредового я представить себе не мог. Я не понимал, почему я там оказался, они не понимали какого хрена мне там надо, и вообще наблюдатель от принца должен выглядеть немного иначе. На обратном пути все участники форума встретились в городе Ковентри и нас отвезли на завод «Jaguar», где делают одноименные автомобили, чтобы на примере этого завода показать, как при определенном усердии можно заработать деньги. Это был особенно хороший пример для моей деятельности. Я привез проспекты автомобилей и хотел их подарить Файнштейну, да так и забыл.

Незадолго до этого Ник Хоббс предложил мне устроить концерт Питера Хэммилла. Мы с Ником уже давно сотрудничали, но это касалось приезда групп клубного уровня. Перед этим ко мне приехал мой давний знакомый Боря Евзиков, который предложил мне взяться за организацию гастролей больших западных артистов. Мы с ним поехали на концерт группы «Laibah» в Москву, встретились с Ником Хоббсом, который их привез, и поговорили о том, что было бы неплохо такие группы привозить и в Петербург. Я знал, что это сопряжено с большим финансовым риском, но Боря уверил меня в том, что при грамотной организации дела можно, по крайней мере, не нести убытки и постепенно размотать это до соответствующего уровня. И так мы решили попробовать свои силы в шоу-бизнесе. Концерт должен был быть организован на самом высоком уровне. И мы должны были заплатить значительный гонорар. Так или иначе это невозможно было сделать вдвоём, и получалось, что мы это затеяли на базе клуба. Таким образом у нас образовался оргкомитет. Поскольку никто не имел опыта в ведении бизнеса, нужно было решать коллегиально. Мы остановили свой выбор на Балтийском Доме, сделали рекламу, но не нашли никаких спонсоров, кроме маленькой полиграфической конторы под странным названием «Сайгон», которая бесплатно сделала прекрасный плакат с красным муравьем и флайер, автором которого была Ия Тамарова. Пока было не ясно, как будет с продажей билетов, я решил подстраховаться и занял деньги, соответствующие размеру гонорара, чтобы по условиям договора заплатить Хэммиллу перед концертом. Мы встретились с Ником Хоббсом, когда я был в Лондоне. Он пригласил меня в гости к Дэвиду Томасу, менеджером которого он за это время стал, и мы подписали контракт. Дэвид посмеивался надо мной, уговаривая меня, вместо вовлечения в шоу-бизнес, играть на виолончели. Но у меня уже не было выбора. Когда я приехал, то узнал, что Боря поссорился с Леной и вышел из бизнеса. Я был приятно удивлен. Весь финансовый риск ложился на меня одного. Билеты продавались не очень хорошо и Лена предложила сделать растяжку между колоннами Балтийского дома. Мы взяли в театре гигантскую тряпку, купили краску и попросили Лёшу Михеева увеличить и нарисовать красивую картинку с муравьем на шахматной доске. Получилось ничего, но когда это панно повесили, начались дожди и это произведение потекло. Я приезжал в Балтийский Дом и мыл крыльцо, на которое натекли огромные черные лужи. Когда это панно высохло, то получилось нечто ужасное, муравей превратился в страшное чудовище, и это было похоже на коррозию каких-то страшных металлистов. И ко дню приезда самого Хэммилла мы поспешили его снять, дабы он не перепугался.

Перед концертом я передал деньги Нику Хоббсу, что для меня было делом чести. Концерт прошел блестяще при полном зале, и была видимость аншлага. Я знал, что русский человек никогда не покупает билеты, и мы специально наняли милицию и секьюрити. Казалось, что ни один человек не сможет пройти без билета. И я был искренне восхищен – при полном зале, из восьмисот билетов, было продано двести пятьдесят. После концерта мы поехали в тихий ресторанчик и пообедали. Музыканты остались очень довольны тем, что была хорошая кухня и не играла музыка. Мы провели вместе весь следующий день и, после прогулки по городу, поехали в «TaMtAm», где по традиции девушки приготовили обед для всей нашей команды и гостей. Как обычно, мы накрыли столы прямо в фойе, и за стол уселось человек сорок. После их отъезда мы подсчитали убытки – я хорошо повеселился, в то время как пятьсот человек сходило на концерт бесплатно, я позволил себе роскошь купить билет на концерт за сумму в пятьсот раз превышающую его номинальную стоимость. Я и по сей день не вылез из той ямы, которую тогда копнул.

В этот же год я выиграл грант от фонда Сороса на двухмесячную стажировку в Нью-Йорке, где мне подобрали партнерскую организацию «Harvestworks». Сложилось это самым иррациональным образом. Алик Кан, в то время работавший в Американском информационном центре (USIS), предложил мне заполнить бумаги и подать заявку на участие в конкурсе на грант, в котором среди прочих питерских организаций были галерея «Борей» и Пушкинская, 10. Решать должна была авторитетная американская комиссия. Через несколько дней мне звонит Андрея Харрис из Вашинготона и говорит, что её посылают в Россию, выбрать организацию для культурного обмена, и что просматривая бумаги, она встретила моё имя. Она сказала, что она очень рада будет встретиться со мной, но ей очень трудно будет скрыть факт нашего знакомства и профессиональная этика не позволит ей отдать мне предпочтение. У них так не принято, и она уже очень сожалеет об этом. Но когда комиссия приехала, и они пришли к нам в клуб, то через некоторое время выяснилось, что хоть она и не голосовала за меня, однако грант всё равно присужден мне.

Отбывая в Америку я предполагал, что Маша останется ухаживать за мамой. Она часто бывала у нас дома, и мама очень к ней привязалась. Но Маша, которая и так очень меня опекала, и мы виделись с ней практически каждый день, вдруг тоже решила поехать в Вашингтон навестить своего брата. Я Машу очень уважал, но немного тяготился её привязанностью ко мне и был раздосадован её прихотью. Я подозревал, что она специально подгадала это по срокам так, чтобы непременно найти меня в Америке. За матушкой осталась ухаживать моя невестка Татьяна.

Руководитель «Harvestworks» Брайан Карл был очень заинтересован в сотрудничестве с нами, и даже на две недели приехал в Петербург. Но за полгода, пока складывался этот проект, он получил место в Лос-Анджелесе и отматывать назад было уже поздно. Андрея Харрис, которая все это организовала предложила, мне прилететь в Вашингтон, а оттуда уже ехать в Нью-Йорк. И конечно же, когда я прилетел, в аэропорту меня уже встречали Маша и Алла, жена Вани Бахурина. Я погостил у Андреи с Джимом пару дней и отправился в Нью-Йорк, поставив жесткие условия Маше, что она сможет приехать в Нью-Йорк не более, чем на три дня. Когда я приехал в Нью-Йорк, Брайан Карл привел меня в «Harvestworks», рассказал мне о специфике их работы и познакомил меня с сотрудниками, к которым в случае надобности я мог обратиться. Также он дал мне несколько контактных телефонов музыкантов, с которыми мне могло быть интересно познакомиться, и которые были предупреждены о моем возможном звонке. И на этом наш культурный обмен закончился. Но самое главное, он оставил мне свой велосипед. В первый же день мы пошли в клуб «Cooler» на Зину Паркинс и Шелли Хёрш, и Брайан был искренне удивлен тем, что я тут же встретил знакомых, ими оказались Женя и Анджей из «Оберманкена». На следующий день мы с ним пошли в гости к Шелли Хёрш, я был настолько потрясен её выступлением, что подумал, вот было бы здорово как-нибудь пригласить её в Россию. Через несколько дней Брайан отбыл в Лос-Анджелес, и через две недели мы с ним должны были встретиться в Сан Франциско на конференции NAAO (National Association of Artists Organizations). У меня был оплаченный отель на одиннадцатой улице между пятой и шестой авеню, мне платили суточные, и я был предоставлен самому себе. Нью-Йорк я уже достаточно хорошо знал и я пустился исследовать его независимую сцену. Помимо старых дружков, живущих в Нью-Йорке и его окрестностях, ко мне приехал Ливерпулец из Западной Вирджинии. Я договорился встретиться с ним возле моего отеля, и подъезжая к нему на велосипеде, увидел целую хунту. Вместе с Ливерпульцем меня ждали Майкл Кордюков, Коля Решетняк, Димка Гусев, Гуля, их пятеро детей и собака, которые случайно проезжали по этой улице на своем вэне. Нью-Йорк маленький город и в нём невозможно не встретиться. Я был очень рад видеть своих друзей и соотечественников, но в то же время, оказавшись в Америке, хотел оторваться от России. Этим же вечером мы с Ливерпульцем сходили в новую «Knitting Factory» на сольный концерт Тёрстона Мура с барабанщиком Томом Сёргалом. В фойе я встретил Ли Ренальдо и Ким Гордон, а позже позвонил Муру, и он пригласил меня на концерт «Sonic Youth». Концерт был восхитительным, поскольку они играли на адекватном звуке. К сожалению, в это время у них был тур по случаю выхода своего нового альбома «Washing Machines», и они почти не бывали в Нью-Йорке. Приехала Каролина из Монреаля. Я надеялся увидеть Славку и думал, что он тоже сможет приехать ко мне. Но Славка позвонил Мартину Дакверту, режиссеру, который приезжал в «TaMtAm», и тот, узнав что я на этом побережье, решил пригласить меня в Монреаль и обещал прислать билет. Он давно вынашивал идею съемки документального фильма обо мне. Находясь в свободном полете, я решил, что по окончании своего пребывания в Нью-Йорке, смогу съездить в Монреаль.

Конечно же я не мог не пойти в CBGB. Шесть раз в неделю там играет по семь групп, имена которых мне ничего не говорят. Меня восхитило то, что в «мекке» американского панк-рока прямо в дверях находится офис клуба, то есть стоит компьютер, на стеллажах сотни компакт дисков, и сидит одна девушка, которая спокойно продает билеты и ставит печать на руки входящих. И никакого тебе секьюрити и полиции. Рядом они открыли CBGB Gallery, в которой обычно выступают более авангардные проекты. Как-то я сходил туда на фестиваль гитарного джаза, где все гитаристы, которые там выступали, играли электронными смычками (e-bow). Это фантастическое изобретение, которое вызывает у гитары фидбэк, которым можно управлять, и при определенной технике игры на расстоянии от струн позволяет играть вполне конкретную музыку. Получается что-то похожее на терменвокс. На следующий день я зашел туда днем, в дверях сидел Хилли Кристелл, человек который основал этот клуб и по моим подсчетам отсидел там двадцать лет, предаваясь грезам о своих «Talking Heads». Я живо представил себе картинку, каким я мог бы стать через несколько лет, но мы с ним были примерно одного возраста, и наш клуб столько явно не протянул бы. Я дал ему несколько демо кассет. Слушать их из любопытства у него не было времени, поэтому он спросил меня, что из того, что я ему дал, стоит послушать? Он ткнул кассету «Химеры» в середине и, послушав пол минуты, сказал, что если бы эта группа была в Нью-Йорке, то она могла бы у них выступить.