Чтение онлайн

После выпускного вечера мы пошли к Лёше, брату нашей одноклассницы Оли Голубевой, и я вдруг неожиданно увидел, что тот мир, о существовании которого я только подозревал и принадлежность к которому чувствовал, реально существует даже здесь. Лёша учился в Университете, был чрезвычайно интеллигентным человеком, слушал всю современную музыку и прекрасно в ней разбирался. Он жил самостоятельно на Моховой в комнатке, на стенах которой висели плакаты и фотографии групп, каких я ещё не слышал, и, конечно же, там были «Beatles». У него могли быть пластинки, которые он брал переписывать, какие-то музыкальные журналы и книги. А на шкафу в коробке жило Жрало. Можно было по-разному понимать ту вещь, которую он показывал гостям, но она не требовала интерпретации: это была психоделическая вещь. С тех пор я стал любить непонятное – чем непонятнее, тем лучше – главное не пытаться это как-то истолковывать и расшифровывать. У Лёши можно было на несколько часов окунаться в мир, который для меня пока не был вполне доступен. А главное, хотя Лёша был на три года старше нас, эта разница не ощущалась, он был с нами абсолютно на равных. В то время поход к нему для меня был событием.

Я оставил идею поступления в музыкальное училище и вообще никуда не собирался поступать. Анатолий Кондратьевич сказал, что я буду кусать локти, но постепенно снял осаду и оставил меня в покое. Наконец в августе Андрей вернулся из армии, и мы стали все свое время проводить вместе. Всё-таки в конце лета меня уговорили подать куда-нибудь документы, так как до восемнадцати лет мне могли платить пенсию только в том случае, если я буду учиться. Я лениво листал справочники, понимая, что ничего из предлагаемого меня не интересует. Мне показалось, что отделение звукозаписи Кинотехникума может оказаться самым подходящим, и я пошел подавать документы туда. Придя же, я узнал, что на это отделение берут только с восьмью классами, а у меня как на грех десять. В приемной комиссии меня уверили в том, что я могу проучиться год на другом отделении, а потом, если захочу, смогу перевестись на звукозапись. Думать было лень, я неожиданно получил пятерку по математике и поступил на отделение «Монтаж и эксплуатация киноустановок».

В самом конце лета обычно показывали фестиваль песни в Сопоте, который обычно давали выборочно, но в том году его почему-то показали целиком. В целом, это было не совсем то, что хотелось бы слушать, но всё равно все смотрели, поскольку так или иначе это был какой-то ракурс на внешний мир. Вдруг, в один из дней, в качестве гостей фестиваля появились «Christie». Это было неслыханно – в прямом эфире английская группа, песня которой «Yellow River» в то время была на первом месте в английском топе. Работало абсолютно все: драйв, с каким они играли, и то, как они выглядели… На следующий день выступала Джоан Баез и пела «Let It Be», песню «Beatles», которую ещё никто из нас не слышал. Выяснилось, что фестиваль смотрели абсолютно все мои друзья, и на всех это произвело неизгладимое впечатление.

На следующий день моя учеба в Кинотехникуме началась с того, что и там нашелся какой-то псих, который, встречая всех у входа, сходу наорал на меня в том смысле, что на следующий день он с такой прической меня не допустит к занятиям. Конечно же, мне надо было просто повернуться и уйти и не переступать больше порог этого дома, но я ещё не был готов к таким поступкам. Всё же я проигнорировал его требования, пытаясь как-то уложить или зачесать волосы, и тупо ходил на занятия, не понимая для чего я слушаю все эти вещи. Самое нелепое, что моя стабильная тройка в школе здесь оказалась пятеркой, и я легко учился по всем предметам. Почти вся группа состояла из приезжих девочек. С одной стороны это было приятно, но с другой, я всё равно чувствовал себя инородным телом. Я по-прежнему общался со своими школьными друзьями, которые почти все поступили в институты. Ульев поступил в Политехнический Институт, где на каждом факультете были свои группы. Мы постоянно ходили туда на вечера, которые уже не походили на школьные, потому что студенческие группы играли на другом уровне. А играли группы в основном кавер-версии «Beatles» и «Stones». До меня стали доходить слухи о легендарных группах «Фламинго» и «Санкт-Петербург». Ходили легенды о концерте «Фламинго» в Политехе (Политехническом Институте). На вечера в Политех пытались просочиться внешние тусовщики вроде меня, и иногда попадать туда приходилось через окно в туалете, карабкаясь по водосточным трубам и карнизам. Как-то я просочился на концерт группы «Основание», и Ульев уверял меня в том, что это, на самом деле, «Основание Санкт-Петербурга». Как-то раз Лёша Голубев пригласил меня сходить на реальный сейшн в ДК «Маяк», где играла группа «Шестое чувство». И это уже не походило на танцевальные студенческие вечера в Политехе, где в основном была своя студенческая аудитория, это был настоящий сейшн, где были совсем другие люди, посвященные. И видно было, что это группа – эти люди не учатся на инженеров, это – рок-музыканты.

Доступ к внешней информации тоже расширился. В каждом институте была категория людей, которые увлекались поп-музыкой, и в ней циркулировали пластинки. У Андрея Колесова был «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band» и пара пластинок «Rolling Stones». У Ульева был «Белый Альбом» и «Bridge Over Troubled Water» Саймона и Гарфанкеля, который ему привез брат по дороге из Антарктиды. Также он привез ему настоящий джинсовый костюм. У Андрея Михайлова по прозвищу Мясо из параллельного класса были «Doors» и «Cream». Я не мог позволить себе такой роскоши, чтобы покупать пластинки, но, хотя мой проигрыватель уже устарел, все же я иногда мог брать эти пластинки и слушать их. Откуда они возникали, понять было невозможно, но услышав один раз, я уже тогда навеки влюбился в «Since I've Been Lovin' You». У Никиты Воейкова был тройной «Woodstock», и мне больше всего нравилась сторона с «Who» и песня «Wooden Ships» Кросби, Стиллза и Нэша. Джимми Хендрикс пока был выше моего понимания, и прошли годы, прежде чем я его принял окончательно. Самым же главным было ощущение времени и того, что сейчас происходит нечто очень-очень важное. И самым непостижимым был «Сержант», который менял представление о «Beatles», казалось бы уже сложившееся раз и навсегда. Его невозможно было принять сразу. Его надо было слушать сто раз и при этом хотелось ещё. Мы штудировали каждое написанное на обложке слово и, хотя ещё не представляли себе, что эта пластинка уже произвела революцию во всём мире, уже подсознательно это чувствовали. Слушание этой пластинки превратилось в таинство. Невозможно было поставить пластинку и продолжать разговаривать. Мы с братом Андреем выключали свет и погружались в мир, который нам предлагали посетить наши проводники, и который для меня становился реальнее того, в котором мне приходилось жить. В Кинотехникуме разделить все это мне было не с кем.

В феврале мне должно было исполниться восемнадцать, меня должны были лишить пенсии, и после нового года меня потянуло на волю. Я знал, что меня всё равно заберут в Армию, и я плюнул на все и ушел. С тех пор я никогда, нигде и ни на кого больше не учился.

Как-то я забрел в ДК им. Ленсовета, где была какая-то чешская выставка. В фойе стоял настоящий Juke-Box, начиненный сорокапятками. Конечно же, я изучил весь каталог. Почти вся музыка было чешской, но каким-то образом здесь оказалась одна сорокапятка «Beatles» – «Hey Jude» и одна «Guess Who» – «American Woman». Можно было придти, опустить двадцать копеек и слушать сколько угодно, потому что сразу же собирались люди, и все по очереди ставили одну и ту же песню. Это было великолепно – в публичном месте может играть такая музыка, и ты можешь наблюдать, как все люди мгновенно реагируют и сразу преображаются.

Алексей женился и уехал жить к жене, и к нам на полгода переехал двоюродный брат Павел, который всю жизнь жил за шкафами в одной комнате с родителями. Он с детства был очень дружен с Андреем, и мы стали жить одной семьей. Оставалось какое-то время до неотвратимой и уже нависшей Армии. Хотя Павел был ровесник Андрея и был на четыре года старше меня, его должны были забрать в это же время. Никита Воейков поговорил со своим отцом, и меня на месяц зачислили грузчиком на завод «Измеритель», что иначе было бы не так просто, так как перед Армией меня на месяц просто не взяли бы. Я устроился как на постоянную работу и тем самым должен был получить ещё и выходное пособие. Я грузил какое-то железо, мусор, ездил на городскую свалку и не могу объяснить, почему, но получал от этого огромное удовольствие. Что-то произошло, мне было абсолютно всё равно, что делать, и почему-то я был счастлив. Я получил свою первую и единственную зарплату, которая благодаря пособию оказалась удвоенной, закатил отвальную и отправился в Армию.

Меня привезли в Пушкин на пересыльный пункт. Часа через три мне неожиданно объявили, что произошла какая-то ошибка, и мне придется вернуться домой до особого распоряжения – может быть, даже до следующего призыва. Это была не совсем радостная весть, поскольку я уже настроил себя на длительное путешествие во времени. Я знал, что Армия – это не просто, но надо от неё отделаться как можно быстрее. В то время я не знал, что существуют какие-то способы отмазки. Да, если бы я и знал, то всё равно предпочел бы пойти в Армию, нежели косить несколько лет. Пока я ожидал окончательного решения своей участи, вдруг неожиданно материализовался мой брат Алексей. Он разведал в Военкомате, куда меня повезли, и, на своем опыте зная, что я могу застрять на пересыльном пункте на несколько дней, поехал в Пушкин. Он быстро договорился с какими-то «покупателями» – офицерами, которые съезжаются за «товаром» на пересыльные пункты, как работорговцы. И в этот же день меня уже грузили в поезд, который формировался в Закавказский округ. И ещё через несколько дней путешествия я оказался в городе Марнеули, в сорока километрах от Тбилиси.

Рассказывать, что такое Армия, бессмысленно. Совершенно очевидно, что это потеря времени и, может быть, самых лучших годов юности. И я очень рад тому, что для меня они прошли более-менее безболезненно. Мой несчастный брат Алексей вернулся со службы нравственным калекой, и для него Армия осталось самым главным из того, что произошло с ним. Он и по сей день празднует все милитаристские праздники. На почве алкоголизма его военный опыт принял и вовсе гипертрофированную форму. У него слились воедино остров Даманский, Вьетнам, Афганистан, и из радиста ракетных войск он постепенно превратился в десантника и разведчика, а шрамы, полученные в пьяных драках, превратились в боевые ранения. Ну да ладно, мне ещё не один раз придется вспоминать своего брата в ходе этого повествования. У меня же выработался стойкий иммунитет к этой теме, и Армию я просто никогда не вспоминаю, как будто я никогда там не был. Возвращаясь лишь теперь к моему армейскому опыту, я отмечу только то, что и там я встретил много прекрасных людей. Гена Степаненко и Володя «Пачка» Свиридов из Самары и Жора Шестакович из Ново-Волынска, которые помогли мне поверить в то, что остров, на котором я очутился, оказался обитаем, и с которыми мы стали близкими друзьями. С Геной мы дружим по сей день, а недавно я узнал, что Жора Шестакович погиб в автокатастрофе. Скрасить мою изоляцию от внешнего мира мне помогли мои школьные друзья, которые писали мне обо всех новостях в области музыки. А Андрей Колесов присылал мне слова песен «Beatles» и «Stones». Коля Марков, как и я, не стал поступать в училище и забросил занятия скрипкой. Он выбрал спорт, но в то же время пытался играть в группе «Второе дыхание». Я тоже приумножил свой опыт игры на бас-гитаре, играя на танцах в офицерском клубе в составе гарнизонной группы, организованной лейтенантом Славой Пинчуком, случайно и навеки связавшим себя с Армией. У нас в группе был замечательный гитарист Олег Острижнов из Ростова, который блестяще, один в один, играл «It's All Over Now». Но я потерял его след.

Как бы то ни было, я благополучно вернулся домой и был абсолютно свободен. Шел семьдесят третий год, мне было двадцать лет и было абсолютно всё равно, что делать. Первое, что я узнал, это то, что Алексей пропил мои швейцарские часы, которые я оставил ему на хранение. К этому времени он уже успел развестись с женой и вернулся жить в родительский дом. Незадолго до моего возвращения он пьянствовал на даче и спалил времянку. Сгорело наше единственное жилье и соседские постройки. Сруб дома, который не успел достроить отец, по счастью не пострадал. Уже десять лет он стоял без окон, дверей и полов. Андрей женился, но не имел постоянной работы и перебивался случайными заработками. Всё свободное время я проводил с ним и его женой Татьяной. Мы ездили на дачу, убирали пепелище и смотрели на дом, не зная с какой стороны к нему подступиться, поскольку денег не было ни копейки. Я старался переслушать всю ту музыку, которую упустил за годы изгнания, но наш проигрыватель абсолютно устарел, и мне уже не давали пластинки, боясь, что я их запилю.

Время было такое, что надо было устраиваться на работу. Как-то позвонил приятель Андрея, и сказал, что на некоем Доме грампластинок, рядом с которым он живет, висит объявление, что требуется экспедитор. Мне было без разницы, а это как-то интриговало. Дом грампластинок оказался просто оптовой базой и складами фирмы «Мелодия». Меня сразу же туда взяли, и моя работа стала заключаться в том, что надо было загрузить полную машину грампластинками и поехать развозить их по магазинам. Пластинки оказались очень тяжелыми, и мне в день надо было перетаскать две-три тонны – погрузить и разгрузить, но при этом можно было достаточно быстро обернуться и часам к трем, а иногда и к двум уже быть свободным. Это было не обременительно, и меня абсолютно устраивало. Была масса свободного времени. Единственным неудобством было то, что иногда надо было ехать в командировку по Ленинградской, Псковской и Новгородской областям. Иногда оно и не так плохо, но я на трое-четверо суток попадал в замкнутое пространство с водителем, и в пути не было никакой гарантии ночлега. То есть, надо было ехать и искать приют в каком-нибудь доме колхозника, либо ночевать прямо в автомобиле. Летом это было ещё терпимо, можно было соорудить себе лежбище в кузове. Но ближе к осени это стало невозможно. Пару раз мне приходилось стучаться в деревенские дома, а иногда и просто сидеть в кабине с водителем, который тоже не был счастлив, поскольку, если бы я убрался, он мог бы лечь на сиденье и как-то устроиться. К тому же ему непременно надо было пить и говорить за жизнь. Это было не очень интересно. Один раз, когда мы разгружались в каком-то городке и думали, ехать ли нам дальше или заночевать на месте, водитель успел выпить бутылочку портвейна. Я этого не заметил, и мы поехали дальше. Машина была марки «ЗИЛ-130», весом 5 тонн, и вел её человек, которого я до этой поездки не видел. Он разогнался, и вдруг я почувствовал, что машину носит из стороны в сторону. Когда я на него взглянул, то ужаснулся: он был совершенно пьян и ничего не соображал. Я пытался его уговорить остановиться, но он мне говорил, что-то типа: «Моряк ребёнка не обидит!». Так мы проехали километров двадцать. Нам повезло, что было ещё достаточно светло и что это было какая-то второстепенная дорога, так что нам почти не попадались встречные машины. Мы заночевали в каком-то доме, куда обычно за рубль пускали спать на лавке. Водитель полночи продолжал пить с «гостеприимным» хозяином, но, слава богу, под утро они оба затихли. Утром у водилы проснулся комплекс вины, и оставшиеся два дня дороги он молчал. Я стал подумывать о том, что, может быть, эта работа меня не совсем устраивает. Осенью мне предложили перейти просто рабочим на склад, и я согласился. Работа заключалась в том, что утром несколько машин надо погрузить, а после обеда разгрузить пару машин или контейнеров с товаром с заводов грампластинок. В паузах надо было заколачивать ящики, которые отправлялись поездом. Всё это происходило в подвале. Коллектив состоял из нескольких теток, которые постоянно матерились. Время от времени приходили контейнеры с импортом из Восточной Европы. Это всегда было интересно, ибо там могли оказаться лицензионные пластинки. Иногда и сами польские или чешские пластинки были достаточно интересными. Так моим любимым польским артистом стал Чеслав Неман. Как работник фирмы я имел право на приобретение нескольких экземпляров и мог покупать пластинки всем своим дружкам. Это был единственный положительный фактор, в остальном это была тяжелая, изнурительная работа.