Чтение онлайн

И все же глубокой ночью королеву и ее приближенных укачало — усталость и треволнения взяли верх.

Алиенора проснулась все от того же шума — за пределами выделенной ей каюты шла битва: там с треском разлеталось дерево, звенело оружие и вопли погибающих резали слух.

На этот раз служанка раньше приказа подскочила к оконцу и отдернула шторку.

— Опять корабли — и опять много…

Облаченные в кольчуги де Ранкон, де Лузиньян и Сельдебрейль пытались по очереди выбить дверь, чтобы посмотреть беде в лицо, но это им никак не удавалось.

— Они подперли двери снаружи! — гневно сказал Сельдебрейль. — Что будем делать?

Рыцари переглядывались. Алиенора, которую вновь быстро одели служанки, печально взглянула на своих рыцарей.

— Что может быть еще худшим, чем наше нынешнее положение? — спросила она.

— Если нас возьмут турки, — с поклоном ответил Жоффруа де Ранкон. — Тогда нас отвезут не в Константинополь, ваше величество, где Мануил Комнин, несомненно, отпустил бы вас к мужу, еще и наградив подарками, а, скажем, в Каир — к тамошнему султану или в Иконий, все к тем же мусульманам. Не забывайте о судьбе Иды Австрийской, она так и канула в магометанском плену, став наложницей. А вы куда более красивы, вас точно не отпустят — ни за какой выкуп!

— Не каркайте, де Ранкон, — вяло бросила Алиенора. — Тоже мне, разобрала вас охота шутить, — она покачала головой. — Господи, сколько же еще будут продолжаться наши мытарства?

А бой на корабле, судя по воплям и лязгу металла, только еще разгорался.

— Самый худший вариант — если мы пойдем на дно, — заметил Гуго де Лузиньян. — Думаю, стоит разрубить эту дверь. Да мечом не впору. Эх, топор бы сейчас!

Шум битвы приближался к дверям. Все три рыцаря, вытащив из ножен возвращенные им мечи, встали стеной у двери. Наконец преграда была снесена и двери распахнулись — на фоне утреннего солнечного света и угасающей битвы выросла фигура рыцаря — в кольчуге и кольчужном капюшоне, в плаще.

— Кто же здесь у нас? — спросил он, и у Алиеноры отлегло от сердца, едва она различила жесткий норманнский выговор. — Кого скрывают подлые греки?

— Они скрывают королеву Франции, рыцарь, — откликнулась она и, щурясь, вслед за своими вассалами, осторожно озиравшимися, вышла на свет.

— Сколько же выпало на вашу долю мытарств, государыня! — развел руками Рожер Второй. Жесткие черты лица короля сицилийских и неаполитанских норманнов смягчало приторное сострадание. — Если бы вы согласились плыть на моих кораблях сразу в Иерусалим! Если бы не пошли этой черной дорогой через Константинополь! Если бы! Я следил за вашим маршрутом, и сердце мое обливалось слезами, когда новые и новые горькие вести доходили до Палермо! Коварные греки, подлые турки! Конечно, вы устали, прекрасная Алиенора, но у меня вы отдохнете не хуже, чем дома, — король Неаполитанский был в высшей степени предупредителен и встретил королеву франков с почестями. — Даю слово норманна!

После всех злоключений на море в середине июня 1149 года Алиенора оказалась на острове Сицилия, в Палермо, во дворце короля Рожера Второго. У греков их отбили на следующий день норманнские рыцари, узнавшие о нападении византийцев. Греческих пиратов повесили. Алиенора с особым удовольствием наблюдала, как закачался на рее наглец, осмелившийся взять ее в плен и приказавший подпереть дверь ее каюты бревном.

Впрочем, пират принял смерть достойно — он смирился с тем, что это был не его день.

Затем от Пелопоннеса они целую неделю плыли до Сицилии. То и дело штормило. О том, куда подевался ее муж, не было ни слуха, ни духа. Конечно, Алиенору это тревожило, но еще больше занимал ее тот факт, что она была в Италии. Появится Людовик или нет, это было заботой Бога, она же могла, погостив у Рожера Второго и пообещав своему спасителю все, что он пожелает, отправиться с остатками своей аквитанской свиты прямиком к папе, упасть перед ним на колени и попросить то желанное, о чем она неотступно думала с того самого горького дня, когда Людовик силой увез ее из Антиохии. «Наша судьба в наших руках, — слышала она голос своего возлюбленного. — Проси у папы расторгнуть твой брак. Скажи, что родство тяготит тебя, что ты не можешь так жить, что возьмешь грех на душу и лишишь себя жизни. Ты умная девочка — и у тебя все получится. Я люблю тебя, Алиенора. Мы обязательно будем вместе…»

Каждый божий день она повторяла эти слова и жила ими.

Чего Алиенора не знала, так это того, что в те самые дни, когда ее болтало по Средиземному морю, пока она со своей прислугой переходила из одних рук в другие, на восточных границах Антиохии собиралась гроза. Нуреддин, сын Зенги Кровавого, окрыленный поражениями христианских армий, решил нанести удар по христианскому княжеству.

29 июня при Инабе встретились два войска: мусульманским командовал сам Нуреддин, крестоносным — Раймунд Антиохийский.

Как разумно начинался крестовый поход, нацеленный на отвоевание Эдессы, как прав был князь Антиохии, говоривший, что защищать Иерусалим надобно на границах его княжества! И как бездарны и эгоистичны, оказались вожди крестового похода, бросившие древнюю Антиохию, отнятую с таким трудом у мусульман, на произвол судьбы. Даже остатки армии Людовика могли бы стать на границах Антиохии непреодолимой стеной для мусульманского мира, но вместо этого крестоносцы напали на мирный по отношению к христианам Дамаск, откуда, наказанные за алчность и гордыню, ушли ни с чем.

И вот теперь Раймунд Антиохийский едва ли не один противостоял Нуреддину. Ему помогали отряд графа Триполийского и наемники союзников-византийцев — числом куда меньшим, чем было обещано.

За несколько дней до битвы Раймунд приехал в Розовый дворец. Он выполнил обещание, которое дал Алиеноре, — никого он не привозил больше в этот уголок рая. Здесь жила тень его племянницы и подруги — легкая и светлая тень. Он помнил все до мелочей, что было между ними: и объятия, и слова, Раймунд Антиохийский горевал, что ее нет рядом, но и радость переполняла сердце оттого, что она жила сейчас где-то и думала о нем. А в этом он не сомневался! Он знал наверняка, что как только королева окажется в Европе, то поедет к папе и попросит развода. Она уговорит понтифика, потому что нет на свете сильнее женщины, чем Алиенора, и нет ничего такого, чего бы она не смогла добиться…

Еще он вспомнил о разбитой стальным арбалетным болтом виоле. Кто был здесь без них? Кто осмелился нарушить их идиллию? Одно предположение насторожило его, но слишком невероятным казалось оно ему. Никто, кроме Констанции, не осмелился бы сказать Людовику, куда он уезжает на прогулки. И, тем не менее, стрела разбила виолу в щепы в тот самый день, когда Людовик отказался помочь Антиохии и тем самым открыл ее пределы Нуреддину…

В полдень 29 июня две армии столкнулись на равнине Инаба. Рыцарская конница разметала отряды легкой конницы турков и стальным клином врезалась в ряды вражеской пехоты, высекая турецких бойцов сотнями — насаживая на копья, снося головы двуручными мечами, легко дробя черепа кистенями и молотами. Но основная конница Нуреддина, полководца хитрого и дальновидного, напала на пехотинцев Раймунда на флангах, один из которых состоял из наемных византийцев. Греки дрогнули первыми и были тут же смяты. А многочисленная конница сельджуков, курдов и туркмен быстро обошла крестоносцев Антиохии и, замкнув круг, ударила с тыла.

Рыцарям, которых возглавлял сам князь, пришлось взять оборону и сражаться в круге. Двуручным мечом Раймунд Антиохийский, воин, которому трудно было найти равных, сносил головы туркам, обрубал руки и нещадно убивал под мусульманами лошадей. И тогда они, теряя много убитыми, предприняли тактический ход — всадники неожиданно рассыпались перед натиском рыцарей, а другие конники, вооруженные луками, нападали и пускали сразу сотни стрел по крестоносцам и боевым их коням. И вновь вооруженные ятаганами сельджуки нападали на всполошенных и раненых рыцарей.