Чтение онлайн

Он дотронулся сухим пальцем до алой буквы, и она опалила Эстер, словно внезапно раскалилась докрасна. Заметив невольное движение женщины, он улыбнулся.

– Живи же, и пусть твой приговор всегда будет написан на тебе, пусть его читают мужчины и женщины, пусть читает тот, кого ты называла своим супругом, пусть читает и вот этот ребенок! И чтобы ты имела силы жить, прими мое лекарство!

Больше не возражая и не медля, Эстер выпила снадобье и, повинуясь жесту врача, присела на край кровати, где спала девочка, тогда как он придвинул себе единственный стул. При виде этих приготовлений она вздрогнула, ибо поняла, что, исполнив долг человеколюбия и облегчив ее физические страдания, сейчас он обратится к ней как человек, которого она смертельно оскорбила.

– Эстер, – начал он, – я не буду спрашивать тебя, как и почему ты скатилась в эту пропасть, вернее, взошла на позорный эшафот, где я тебя и увидел. Причину легко установить. Она – в моем безумии и в твоей слабости. Стоило ли мне, книжному червю, человеку мысли, достигшему преклонных лет и отдавшему лучшие годы ненасытной жажде познания, притязать на твою молодость и красоту? Как мог я, калека от рождения, льстить себе надеждой, что духовные богатства скроют от глаз юной девушки телесное уродство! Меня считают умудренным и опытным человеком. Но если бы мудрецы были проницательны в собственных делах, я мог бы все это предвидеть с самого начала. Выйдя из бесконечных лесов и вступив в этот населенный христианами поселок, я заранее знал бы, что глаза мои первым делом увидят тебя, Эстер Прин, выставленную на всеобщее поругание. Нет: уже в ту минуту, когда мы, венчанные супруги, спускались по церковным ступеням, я мог бы различить зловещий огонь алой буквы, пылающий в конце нашего пути.

– Ты знаешь, что я была честна с тобой, – сказала Эстер, ощутив невыносимую боль от этого хладнокровного удара. – Я не любила тебя и не притворялась любящей.

– Твоя правда, – отозвался он. – Я был безумцем, и признаю это. Но до встречи с тобой жизнь моя не имела цели. Мир был таким безрадостным! В моем сердце хватило бы места для многих друзей, но там царили холод и одиночество, не горел огонь домашнего очага. Я стремился разжечь его! И хотя я стар и уродлив, мне не казалось безумием мечтать о том, что и меня где-то ждет простое человеческое счастье, доступное всем остальным. И я принял тебя в свое сердце, Эстер, в самый сокровенный его уголок, и старался согреть тебя тем теплом, которое ты сама и породила.

– Я причинила тебе много зла, – прошептала Эстер.

– Мы оба причинили друг другу зло, – продолжал он. – И я первым начал это, когда вовлек твою цветущую юность в противоестественный союз с моим увяданием. Поэтому, как человек, который всю жизнь не впустую думал и размышлял, я не хочу мести. Мы с тобой в расчете. Но, Эстер, на свете живет человек, который причинил зло нам обоим. Кто он?

– Не спрашивай об этом! – твердо глядя ему в глаза, ответила женщина. – Этого ты никогда не узнаешь.

– Ты сказала – никогда? – повторил он, мрачно и самоуверенно улыбнувшись. – Поверь, Эстер, в окружающем нас мире, как и в области мысли, почти не существует вещей, непостижимых для человека, безраздельно посвятившего себя их раскрытию. Ты можешь сохранить свою тайну от назойливого любопытства толпы. Ты можешь не выдать ее пасторам и судьям, как поступила сегодня, когда они пытались вырвать ее из твоего сердца, чтобы поставить твоего любовника рядом с тобой у позорного столба. Но когда тебя спрашиваю я, мной владеют совсем иные чувства. Я буду искать этого человека, как искал истину в книгах. Я почувствую его присутствие, ибо мы с ним крепко связаны. Я увижу, как он затрепещет, и сам внезапно и невольно содрогнусь. Рано или поздно, но он окажется в моих руках!

Глаза ученого, устремленные на Эстер, горели таким огнем, что она испуганно прижала руки к груди. Что, если этот человек способен прочитать то, что хранилось в ее сердце?

– Ты не хочешь открыть его имя? Это не имеет значения, – заключил он так уверенно, словно провидение было с ним заодно. – Он не носит, как ты, знак бесчестья на одежде, но я сразу же увижу этот знак в его сердце. Однако тебе не надо бояться за него. Я не намерен становиться между ним и той карой, которую пошлет ему небо, как не намерен передавать его в руки человеческого правосудия. Не думай также, что я предприму что-либо против его жизни или чести, если, как я полагаю, это человек с незапятнанным именем. Пусть живет! Пусть, если сумеет, пользуется всеми благами и почестями! Все равно он будет в моих руках!

– Твои поступки с виду милосердны, – проговорила испуганная и потрясенная Эстер, – но, судя по твоим словам, ты беспощаден.

– Женщина, от тебя, от той, что некогда была моей женой, мне нужно лишь одно, – продолжал ученый. – Тебе удалось сохранить в тайне имя своего любовника, сохрани же в тайне и мое имя! В этих краях никто меня не знает. Не проговорись ни единой живой душе, что ты когда-то звала меня мужем! Здесь, на этой глухой окраине земли, я раскину свой шатер, потому что здесь живут женщина, мужчина и ребенок, с которыми я неразрывно связан. Не имеет значения, хороша эта связь или плоха, ненависть или любовь лежат в ее основе. Ты моя, Эстер Прин, и все, кто связан с тобой, связаны и со мной. Мой дом – там, где живешь ты и где живет он. Но я требую молчания!..

– Зачем это тебе? – спросила Эстер, испытывая смутное отвращение к подобному сговору. – Почему ты не хочешь открыто назвать свое имя и отречься от меня?

– Может, потому, – ответил он, – что не желаю пережить то бесчестье, которое ждет обманутых мужей. А может, и по другим причинам. С тебя довольно и того, что я решил жить и умереть, не раскрывая своего имени. Пусть все решат, что твой муж умер. Ни словом, ни знаком, ни взглядом не выдай, что ты знакома со мной. А больше всего бойся выдать эту тайну человеку, с которым согрешила. Берегись: его честь, положение, сама жизнь будут всецело в моей власти!

– Хорошо, вместе с его тайной я сохраню и твою, – наконец медленно проговорила Эстер.

– Поклянись! – потребовал он. И она поклялась.

– А теперь, миссис Прин, – сказал Роджер Чиллингуорт – именно так мы будем в дальнейшем называть этого человека, – я оставляю тебя наедине с твоим ребенком и алой буквой. Но скажи, Эстер, разве ты приговорена носить этот знак и ночью? Ты не боишься страшных и отвратительных сновидений?

– Зачем ты насмехаешься надо мной? – спросила Эстер, испуганная выражением его глаз. – Может, ты – тот самый, кто бродит по ночам в чащах вокруг наших жилищ? Неужели ты заставил меня заключить адский договор, который погубит мою душу?

– Не твою, Эстер! – При этих словах мужчина снова улыбнулся. – О, нет, не твою!..

Срок заключения Эстер Прин подошел к концу. Тюремные двери распахнулись, и она снова увидела солнечный свет. Он сиял для всех, но ее истерзанному и больному воображению казался существующим лишь для того, чтобы озарять алую букву у нее на груди. Возможно, одинокое возвращение из тюремного дома причинило ей даже больше страданий, чем часы, проведенные у позорного столба, когда каждый мог указать на нее пальцем, как на воплощение бесчестья. Там, на эшафоте, нечеловеческое напряжение нервов и сила характера помогли ей превратить постыдное зрелище в некое мрачное торжество. К тому же это было особенное, неповторимое событие, единственное на ее веку, и, чтобы перенести его, она могла расточительно истратить столько жизненной энергии, что ее хватило бы на многие спокойные годы. Тот самый суровый закон, который осудил ее, помог ей устоять во время страшного и позорного испытания.

Но с той минуты, как она в полном одиночестве переступила порог тюрьмы, началась повседневная жизнь, и Эстер предстояло либо изо дня в день нести это бремя, либо упасть под его тяжестью. Она уже не могла «брать взаймы» у завтрашнего дня, чтобы справиться с сегодняшними бедами. Завтрашний день принесет новые бедствия, а за ним придет следующий и множество других. Медленно потянется длинная вереница дней, и каждое утро она будет взваливать на себя все ту же ношу, сгибаться под ней, и к вечеру не иметь сил сбросить ее, потому что каждый следующий день и год не преминут добавить свою долю тягот к громоздящемуся вокруг нее позору. Так, мало-помалу утратив себя, она превратится в некий символ, на который неизменно будут указывать пасторы и проповедники, расцвечивая этим примером свои инвективы против женской слабости и приверженности греховным страстям. Юные и чистые души станут смотреть на носительницу пылающей алой буквы, дочь почтенных родителей, мать девочки, которая, в свою очередь, станет женщиной, как на воплощенный образ греха. Бесславие будет сопровождать ее до могилы и станет единственным памятником для нее.