Чтение онлайн

Она приходила ко мне в гости и требовала соленых грибов. В моей комнате мы снова целовались и тискали друг друга, без особой страсти, но вполне технично. Я приходил к ней в гости с бутылкой водки, и мы целовались в ванной или на балконе, пока мой приятель развлекал ее подружку на кухне. На вопрос "Ты меня не хочешь?" я отвечал примерно так: "Сейчас не время и не место". Когда пару раз я оставался у нее ночевать перед экзаменами (эти девочки – такие аккуратистки, у них всегда есть конспекты и лекции, по которым можно надышаться перед смертью), мы укладывались на раскладное кресло. Кровать занимала ее подруга-соседка и Ирочка, еще одна любимая однокурсница, а я был худ как жердь, да и Даша тоже не пышка. Я обнимал ее и, стараясь не тереться об упругие выпуклости интимными местами, проваливался в тревожный предрассветный сон.

Даша перевелась на наш курс со старшего во время зимней сессии после академки. Пашка, чьей официальной девушкой она была некоторое время назад, рассказывал страшные истории о том, что Даша переламывалась в дурке после злоупотреблений героином, или действительно у нее были какие-то проблемы с головой. Меня это интересовало мало, как впрочем, и сплетни о том, что там же она набирала в шприц свою собственную кровь и брызгала ею в других больных. Куда более сумасшедшие люди окружали меня в то время, и сам я, видимо, тоже был несколько не в себе.

Я провожал ее на автовокзал, она уезжала в Северодвинск, город-сателлит Архангельска, областного центра, большой деревни, где все про всех все знают.

– Почему ты меня не хочешь?

Я отмолчался. Моя подруга бросила меня пару месяцев назад, девушка, с которой на партнерских отношениях я спал после, нашла себе "тихую гавань" – мальчика, за которого через полгода вышла замуж, а мне оставила неприятную болезнь. Цикл лечения близился к концу, но любая мысль о сексе, как о чем-то грязном, убивала всякое желание. Мне было проще отмолчаться.

А через несколько дней у нас был последний экзамен. Даша приехала ко мне с кучей конспектов, лекций и дополнительной литературы готовиться. Мы читали, пересказывали друг другу вопросы, пили чай и иногда целовались. Когда голова уже совсем перестала соображать, я расстелил постель, последний раз закурил и подумал: ведь, наверное, есть все-таки что-то Большее… Большее именно с большой буквы. Проверил в кармане наличие гондонов и пошел мыть свой хуй.

Есть женщины в русских соленьях?

Строго говоря, я немного обманул тебя. То, что ты видишь, не является книгой в обычном понимании этого слова. Скорее это компиляция текстов, написанных мной в разное время за последние несколько лет. Когда-то я пытался писать кандидатскую диссертацию, тема ее звучала так: "Особенности русской сетевой литературы в конце 90-х годов XX века". Я сам тогда являлся участником "литературного процесса в сети", писал какие-то тексты, выкладывал их на сайты, еще не до конца осознавая того, что это – палка о двух концах. Растрачивая свой сомнительный литературный талант по крупинкам на виртуальные дневники, беседы в чатах и различных сетевых сообществах, я не шел вперед. Уже потом я осознал, что сетевая литература – не более чем неустойчивое словосочетание. Fake, как бы сказали англичане. Мыльный пузырь. Я уже давно забросил аспирантуру, но не мог найти в себе сил, чтобы как барон Мюнхгаузен вытащить себя за косичку из этого болота. И вот однажды случай представился. Мама позвонила утром и спросила, что за виртуальный дневник я веду. Я отмолчался, сделал вид, что не понимаю, о чем она говорит. У меня были основания, чтобы скрывать это. В этом дневнике я написал ей однажды, в полной уверенности, что она этого никогда не прочтет: "Правда, мама, я куплю тебе завтра этот подарок на день рождения, который ты ждешь уже полтора месяца, и отправлю его вместе с проводником, с этой девочкой Верой. Я не хочу, чтобы ты обижалась на меня, мама, я не хочу, чтобы тебе было больно, я не хочу, чтобы ты набирала мой номер телефона, и сердце твое сжималось – подниму я трубку или нет. Я люблю тебя, мама, я всегда буду тебя любить, только я не умею это показать, не умею выразить словами. Ведь ты и сама все прекрасно знаешь, ты видишь это в глазах. Наверное, ты просто очень давно не видела мои глаза, ты забыла, ты соскучилась, тебе плохо и иногда смертельно одиноко, а я далеко и меня вечно нет дома. Я позвоню с утра, клянусь, я позвоню и пойду, получу эту проклятую зарплату и куплю тебе подарок. Самый лучший подарок. Для тебя этот подарок будет самым лучшим и самым любимым. Прости меня, мама, я мудак и тряпка, я не пытаюсь что-либо изменить, я тихо плыву по течению и отнекиваюсь от вопросов фразочкой "у меня все хорошо". Прости меня, мама, я стал самым заурядным эгоистом, который думает только о себе, только о своем брюхе и члене, который "нет будущего" понимает буквально, и ему на это насрать. Но я смогу, я изменю, ты знаешь, мама, твой сын сделает все или почти все, твой сын станет и закончит, твой сын будет и сможет. Ведь я твой единственный сын".

Я не со зла. Пьян был. Но мне можно. У меня сын родился – Серегой назвал. Хотя пизжу, двое сразу, оба – Се-Реги.

Она все-таки каким-то образом узнала точный адрес дневника в Интернете и прочла его. Нельзя сказать, что это было для нее шоком или непониманием. Скорее она узнала меня с другой стороны. И я закрыл дневник, а тексты остались. И теперь я попытаюсь из этих крупиц создать что-то цельное, что-то "Большее" – именно так, с большой буквы.

Я проснулся от неясного приглушенного крика. Проснувшись, сразу не сообразив, потянулся к выключателю настольной лампы и уронил ее на пол. Кошка, сидевшая у окна, от громкого звука соскочила с подоконника и черной тенью пролетела на кухню. Кричал сосед. Одинокого, еще крепкого старика, опять мучили кошмары. С месяц назад его жестоко избили в подъезде пьяные отморозки, он несколько недель пролежал в реанимации и совсем недавно вернулся – с одним глазом, сильно похудевший и осунувшийся. Я натянул штаны и футболку, бесшумно открыл дверь и проскользнул в прокуренный холод лестничной клетки. Позвонил. Сосед открыл не сразу. Он смотрел сквозь меня недоумевающей слезящейся глазницей и тяжело молчал.

– Петрович, у тебя все в порядке? Это ты кричал?

Он опять взглянул мимо меня и попросил закурить. Я порылся в задних карманах джинсов, достал оттуда мятую пачку "Примы", протянул ему наполовину выпотрошенную сигарету, а затем прошел за ним на кухню. Курили мы молча – он, как бы извиняясь за то, что невольно потревожил меня, часто-часто сбивал пепел сигареты о край пепельницы. Я думал о том, не сломалась ли лампа.

– Петрович, почему у тебя постоянно горят все 4 газовые конфорки?

– Холодно.

Была середина июля.

Мама пришла на обед расстроенная, но странно возбужденная. Поставила кастрюлю с супом на газ, вчерашний плов в микроволновку, и легким наклоном головы позвала меня покурить. Я прикурил ей сигарету и приготовился. Этот негласный закон – не курить вместе – мы до этого нарушали всего несколько раз. Видимо, повод был.

– У Петровича рак. Теперь ему помогут только ежедневные антибиотики. 3 укола в день. Мне придется вставать ночью.

Я знал, что в ней борются и жалость и жадность, и что-то третье, какое-то чувство, которого я объяснить никогда не смогу. Одинокий старик-сосед еще пол года назад переписал свою квартиру на мою сестру, мама по несколько раз в день ходила к нему покурить, угощала его паршивыми болгарскими сигаретами, а он пытался напоить ее чаем и расспрашивал про Александровну, мою бабушку.

– У него дикие боли, теперь могут помочь только антибиотики.

– Я понимаю.

На самом деле я не понимал, на самом деле мне было плевать на старика, мне было плевать на привязанность матери, мне было плевать на эту квартиру, мне было не плевать только на то, что он кричит по ночам – в метре от моего дивана за стенкой стояла его древняя кровать.

Мама плакала. Черные подтеки, следы от туши для ресниц, спускались по ее щекам. Петрович не приходил в себя уже сутки. Она уже приготовилась, она плакала потому, что ей не надо будет больше вставать в 3 часа ночи, чтобы сделать ему укол, укол в бедренную кость, обтянутую кожей. От старческой задницы ничего не осталось. Она плакала оттого, что не сможет так, запросто, уйти в соседнюю квартиру, чтобы покурить десять минут с Петровичем и отвлечься от забот домашних. Она плакала, потому что старик отмучился.

– Я не могу туда идти. Сходи, посиди с ним.

Я пожал плечами.

Старик дышал очень редко и поверхностно. Мое вынужденное дежурство состояло в том, чтобы читать какой-то фантастический бред у его кровати и изредка ходить перекурить на кухню. Я не услышал, как он затих. Липкая струйка слюны скатилась со щеки на подушку. Последняя капелька жизни покинула старика. Я позвонил маме на работу и сказал, чтобы она вызвала скорую. Санитары приехали только на следующий день. За эту ночь я смог нормально выспаться – никто не кричал за стенкой. Мама не захотела заходить к нему. Челюсть я подвязал еще вчера и руки сложил на груди, поэтому его, уже закоченевшего, не составило никакого труда переложить на носилки. Старик был легким как ребенок, а почти лысая голова, за которую я его держал, казалась совсем маленькой. Когда скорая уехала, я открыл все форточки и пошел в ванную, где отмокал пару часов.

Отремонтированную квартиру через несколько месяцев мама сдала моему однокурснику за символическую плату, я ходил к нему перекурить на кухне или выпить дешевого портвейна. Все конфорки газовой плиты за раз уже никто не включал.

Забудь меня

Не обещайте деве юной 15 баксов за минет.

В юности, в начале 90-х, я имел одну довольно странную привычку – ходить по книжным магазинам и скупать за копейки совсем ненужные мне книжки вроде "Конституции СССР" или "Справочника колхозника". "Моя собака любит джаз" Марины Москвиной попала ко мне именно таким образом, в здравом уме я бы никогда не прочитал из нее ни строчки. Но раз уж купил и при этом за какие-то совсем смешные деньги, то пришлось прочесть. Это было точнейшее попадание! На уровне подсознания я понял, что цитаты, целые строчки из этой книги будут преследовать меня всю жизнь, что книга вовсе не детская. Это сейчас я имею небольшое представление об интертекстуальности, структуре текста и герменевтике, а тогда у меня просто появилось знание о том, что именно это – настоящая литература, пусть и выпущенная в детском издательстве. Я бы хотел писать как Москвина.

Первую свою книжку я стал писать еще в детском саду. Это был какой-то фантастический роман. Терпения у меня хватило ровно на одну страницу, на одну главу. Потом я еще что-то начинал пописывать в школе, но дальше первой главы тоже не продвинулся. Я писал рассказы и коротенькие сказки, часть из них вошла в малюсенький сборник "Зеленая Книга", который мы с Колей Лисиным даже издали тиражом экземпляров 30. Графоман во мне никак не желал умирать. Застенчивому юноше как воздух было необходимо как-то самовыражаться. Так я попал в журналистику. Уж не помню почему, мы с Сашкой Петровым пришли в редакцию газеты "Правда Севера" и устроились туда внештатниками. После нескольких статей о музыкальной и культурной жизни молодежи города Архангельска нас отправили на серьезное задание – освещать какое-то мероприятие в пригородной школе милиции. Часов в семь утра, еще не продрав глаза, мы уже тряслись в милицейском козлике. Усатый капитан, который нас вез, удивлялся – журналистов он представлял себе совсем по-другому. Мероприятие было довольно скучным, но статью я написал веселую, политкорректно глумливую. От статьи редактор оставил, дай бог, треть, зато поместил ее на первую полосу, и гонорар я получил довольно приличный.