Чтение онлайн

Я напомнил Блоку, что в поэме Аполлона Григорьева

«Олимпий Радин» есть лермонтовская строчка:

Грозой оторванный листок 2.

— И что з а м е ч а т е л ь н о , — подхватил Б л о к , — этот

образ одинаково характерен и для того и для другого...

Впоследствии я не раз думал, что у Блока, вероятно,

бывали минуты, когда он и себя осознавал таким же оди­

ноким, носимым бурей листком.

Да, конечно, он был близок к Лермонтову, как был

близок к Пушкину и ко всем другим великим поэтам.

У Блока не было ни самовлюбленности Бальмонта, ни

экзальтированности Белого, ни той четкости и стреми­

тельности, какими удивлял Валерий Брюсов. Всего пора­

зительнее в Блоке было то, что в нем не было ничего

бросающегося в глаза, ничего сразу поражающего, но ско­

ро вами овладевало обаяние простоты его обращения. Он

был прост, как, вероятно, был прост в своих манерах и

обращении Пушкин, прост, как все великие люди.

Прошел год. В мае 1921 года Блок снова приехал в

Москву. Тут я его видел и слышал два раза: в четверг

5 мая на вечере в Политехническом музее и на следу­

ющий день, 6 мая 3, в Доме печати на Никитском буль­

варе.

Меня поразила мрачность его репертуара 4. 5 мая, не­

смотря на усиленные просьбы слушателей, он категори­

чески отказался прочесть «Двенадцать»5. Запомнился

ряд концовок прочитанных им стихотворений:

Доколе матери тужить —

Доколе коршуну кружить.

Или:

О, если б знали, дети, вы

Холод и мрак грядущих дней!

Или:

Что тужить? Ведь решена задача:

Все умрем! 6

Произнесение им этих строк главным образом оста­

лось в памяти.

В дневнике у меня записано, что в публике были Па­

стернак и Маяковский 7 и что я в первый раз увидал тут

Чуковского.

386

На следующий день, в пятницу 6 мая 8, я был на ве­

чере Блока в Доме печати. В дневнике у меня перечис­

лено, кто выступал в прениях.

В памяти этот вечер остался лучше, чем предыдущий.

Было нечто вроде скандала.

Появился на эстраде Михаил Струве, автор книги

стихов «Пластические этюды», где воспевалась хореогра­

фия, и стал говорить, что Блок исписался, Блок умер.

Тогда выступил Сергей Бобров и резко отчитал Струве:

какое право имеет такая бездарность, как Струве, судить

о Блоке? Что он понимает в поэзии? 9

На другой день мне рассказали, что, когда выступал

Струве, Блок стоял тут же за кулисами, очень подавлен­

ный, и, качая головой, шептал:

— Правда! Правда! 10

Не помню, на каком из этих двух вечеров Блок прочел

стихотворение «Рожденные в года глухие...» и «Перед су­

дом», произведшие на слушателей особенно волнующее

впечатление.

Я и сам ведь не такой — не прежний,

Недоступный, гордый, чистый, злой.

...Что же делать, если обманула

Та мечта, как всякая мечта.

Эти строки так же прочно ассоциировались у меня с

Блоком последнего года, как когда-то:

Впереди с невинными взорами

Мое детское сердце идет 11.

То было начало. Это — конец. И тем не менее хотелось

возражать против его заявления, что он уж «не такой, не

прежний, недоступный, гордый, чистый».

Неправда! Блок до конца остался для читателей та­

ким же гордым и чистым, каким был в стихах о Пре­

красной Даме.

13*

ЛЕВ НИКУЛИН

АЛЕКСАНДР БЛОК

В октябре 1921 года, в Афганистане, на пятнадцатый

день путешествия по Хазарийской дороге, я узнал о смер­

ти Блока.

Вокруг были горы — девять тысяч футов над уровнем

моря; снег уже лежал в горных проходах, и кочевые пле­

мена торопились спуститься в долины. Однако в полдень

невыносимо жгло солнце, и на крутом перевале выдыха­

лись даже привычные вьючные лошади. И вдруг на самом

гребне перевала мы увидели европейца. Он лежал в тах-

тараване — вьючных носилках, укрепленных на спинах

двух запряженных гуськом коней. Тахтараван медленно

приближался.

Мы встретились на крутом спуске, дружно вскрикну­

ли, бросились друг к другу. В тахтараване ехал киноопе­

ратор по фамилии Налетный, вечный спутник Волжско-

Каспийской военной флотилии в дни гражданской войны,

болезненный молодой человек, чудак и неврастеник. Он

ехал из Москвы в столицу Афганистана Кабул с двумя­

стами метров пленки и старинным съемочным аппаратом

Патэ. Увидев нас, он тотчас заговорил без пауз, не оста­

навливаясь:

— Шестой день еду и молчу — ни одного звука, я не

могу по-афгански, а они по-русски. Скажите хоть одно

слово!

Мы так устали от пятнадцати дней в седле, что это

даже не рассмешило нас. Мы спросили:

— Что нового в Петрограде? В Москве?

Растирая отекшие колени, он ответил:

388

— Ничего. Все в порядке. Только умер Блок.

Вокруг была торжественная тишина, горное безмол-

вие, скалы, дикая, нетронутая природа.

— Да, да. Умер Блок. Разве вам не передают по ра­

дио сводки РОСТА?

Мы промолчали. В Кабуле он узнает о том, что радио­

станция не работает.

Брякнули колокольцы, кинооператор полез в тахтара-

ван, афганские солдаты-конвоиры пришпорили тощих ко­

ней, и тахтараван, Налетный, кони исчезли за перевалом.

Мы молча глядели вслед человеку, который привез нам

горькую весть о смерти поэта.

Я, не спеша, собрал бесстрастно