Чтение онлайн

мый на нее похожий сын, такой же мучительный, как она.

Ну, мать б е з у м н а , — мы все ее безумьем больны. Но сына

этого она нам на руки кинула, и мы должны его спасти,

мы за него отвечаем. Как его в обиду не дать — не знаю,

да и знать не хочу, потому что не своей же силой можно

защитить человека. Важно только, что я вольно и свобод­

но свою душу даю на его защиту.

Первого декабря, через четыре дня после этой ночи,

я неожиданно получила письмо в ярко-синем конверте.

Как всегда в письмах Блока, ни объяснений, почему он

пишет, ни о б р а щ е н и й , — «глубокоуважаемая» или «доро­

гая». Просто имя и отчество, и потом как бы отрывок из

продолжающегося разговора. ...«Думайте сейчас обо мне,

как и я о вас думаю... Силы уходят на то, чтобы преодо­

леть самую трудную часть ж и з н и , — середину ее... Я перед

вами не лгу... Я благодарен вам»... 10

Может быть, сейчас мне трудно объяснить, отчего это

короткое и не очень отчетливое письмо потрясло меня.

Главным образом, пожалуй, потому, что оно было ответом

на мои ночные восторженные мысли, на мою молитву о

нем.

Я ему не ответила. Да и что писать, когда он и так

должен знать и чувствовать мой ответ? Вся дальнейшая

69

зима прошла в мыслях о его пути, в предвидении чего-то

гибельного и страшного, к чему он шел. Да и не только

о н , — все уже смешивалось в общем вихре. Казалось, что

стоит голосу какому-нибудь крикнуть — и России наста­

нет конец.

Опять юг.

Весной 14-го года, во время бури, на Азовском море

погрузились на дно две песчаные косы с рыбачьими по­

селками. В это время у нас на Черноморском побережье

земля стонала. Мне рассказывали охотники, как они от

этих стонов бежали с лиманов и до поздней ночи прово­

жали друг друга, боясь остаться наедине со страждущей

землею. А летом было затмение солнца. От него осталось

только пепельно-серебристое кольцо. Запылали небывалые

з о р и , — не только на востоке и на з а п а д е , — весь горизонт

загорелся зарею. Выступили на пепельно-зеленом небе

бледные звезды. Скот во дворе з а т р е в о ж и л с я , — коровы

мычали, собаки лаяли, стал кричать петух, куры забра­

лись на насесты спать.

Потом наступили события, о которых все з н а ю т , — мо­

билизация, война.

Душа приняла войну. Это был не вопрос о победе над

немцами, немцы были почти ни при чем. Речь шла о на­

роде, который вдруг стал единой живой личностью, с этой

войны в каком-то смысле начинал свою историю. Мы

слишком долго готовились к отплытию, слишком истоми­

лись ожиданием, чтобы не радоваться наступившим сро­

кам.

Брат ночью пришел ко мне в комнату, чтобы сообщить

о своем р е ш е н и и , — идет добровольцем. Двоюродные се­

стры спешили в Петербург поступать на курсы сестер ми­

лосердия. Первое время я не знала, что делать с собой,

сестрой милосердия не хотела б ы т ь , — казалось, надо что-

то другое найти и осуществить. Основное — как можно

дольше не возвращаться в город, как можно дольше про­

быть одной, чтобы все обдумать, чтобы по-настоящему все

понять.

Так проходит мучительная осень. Трудно сказать, что

дала она м н е , — но после нее все стало тверже и яснее.

И особенно твердо сознание, что наступили последние

сроки. Война — это преддверие конца. Прислушаться,

присмотреться, уже вестники гибели и преображения

средь нас.

70

Брат мой воевал добровольцем где-то на Бзуре. Мать

не хотела оставаться одна в П е т е р б у р г е , — мне пришлось

ехать к ней.

Поезд несся по финским болотам среди чахлой осины

и облетевших берез. Небо темно. Впереди черная завеса

копоти и дыма. Пригород. Казачьи казармы. И Николаев­

ский вокзал.

Еду и думаю. К Блоку пока ни звонить не буду, не

напишу и, уж конечно, не пойду. И вообще сейчас надо

по своим путям в одиночку идти. Программа зимы —

учиться, жить в норе, со старыми знакомыми по возмож­

ности не встречаться.

Приехали к завтраку. Родственные разговоры, рас­

спросы. День тихий и серый. Некоторая неразбериха

после дороги. А в три часа дня я уже звоню у блоковских

дверей... Горничная спрашивает мое имя, уходит, возвра­

щается, говорит, что дома нет, а будет в шесть часов.

Я думаю, что он дома. Значит, надо еще как-то под­

готовиться. С Офицерской иду в Исаакиевский с о б о р , —

это близко. Забиваюсь в самый темный угол. Передо мной

проходят все мысли последнего времени, проверяю реше­

ния. Россия, ее Блок, последние с р о к и , — и надо всем Хри­

стос, единый, искупающий все.

В шесть часов опять звонюсь у его дверей. Да, дома,

ждет. Комнаты его на верхнем этаже. Окна выходят на

запад. Шторы не задернуты. На умирающем багровом не­

бе видны дуги белесых и зеленоватых фонарей. Там уже

порт, доки, корабли, Балтийское море 11. Комната тихая,

темно-зеленая. Низкий зеленый абажур над письменным

столом. Вещей мало. Два больших зеленых дивана. Боль­

шой письменный стол. Шкаф с книгами.

Он не изменился. В комнате, в нем, в угольном небе

за о к н а м и , — тишина и молчание. Он говорит, что и в три

часа был дома, но хотел, чтобы мы оба как-то подготови­

лись к встрече, и поэтому дал еще три часа сроку. Го­

ворим мы медленно и скупо. Минутами о самом главном,