Чтение онлайн

Александр с жаром принялся за работу, пустив в дело свой самый лучший почерк, когда вдруг дверь канцелярии отворилась, и он услыхал приближающиеся к нему шаги. «Уже лицемер, как старый служака, я притворился настолько поглощенным своей работой, что никакой шум не мог меня отвлечь». И подскочил, якобы от неожиданности, когда Лассань провозгласил: «Господин кавалер де Броваль», Хозяин. Александр поспешно встает, низко кланяется, не забывая оценивать безжалостным взором «маленького старичка <…>, слегка горбатого, слегка кособокого, с большим красным носом, который говорил о многом, и маленькими серыми глазками, которые не говорили ни о чем; законченный образец придворного, вежливого, угодливого и ласкового с хозяином, доброго из прихоти, но с подчиненными чаще всего капризного». Вновь демонстрация непросвещенной наивности, трогательной покорности, бьющего через край усердия, и Броваль жалует ему практический курс разнообразной геометрии: складывание писем — квадратных или продолговатых в зависимости от ранга адресатов, изготовление адекватных им конвертов, приложение герцогской печати. Ради того, чтобы укрепиться в Париже, Александр сделается таким специалистом во всех этих технологиях, что «когда в 1831 году я подал мою отставку герцогу Орлеанскому, преобразовавшемуся в Луи-Филиппа I, единственным сожалением, которое он высказал по этому поводу, было:

— Черт подери этого бедолагу! В жизни не видывал такого мастера ставить печати».

Чтобы нравиться красивому заместителю начальника канцелярии, надо быть усидчивым и пунктуальным, почтительным и жизнерадостным, исполнять поставленные задачи быстро и тщательно. Никогда не лишне показать ему, как ты потрясен его внешностью, элегантностью, достоинством. Сверх того, важно также было поражаться его уму, которого, впрочем, Лассань вовсе не был лишен, и поэтому Александру не надо слитком уж себя насиловать, когда он ловит слова, слетающие с его уст. Лассань отдыхает от бюрократии, сочиняя песни, участвуя в создании водевилей, публикуя статьи в «Drapeau blanc» и в «la Foudre». Конечно, он дилетант в писательском деле, но зато читает запоем и, более того, способен здраво судить о прочитанном. Даже в ретроспективном пересказе Александра, возможно, и искаженном, его суждения о литературной ситуации 1823 года не потеряли своей ценности. По его мнению, былая слава Империи — Арно, Жуи, Лемерсье принадлежат прошлому и не имели бы ни малейшего успеха, если бы Тальма не играл постоянно в их пьесах. Молодое поколение — Суме, Гиро, Ансело не лишено таланта, но «это люди переходного периода в чистом виде». Что касается Казимира Делавиня, «он поэт буржуазии, следует оставить ему его клиентов и не соперничать с ним на этом поприще». В поэзии только Гюго и Ламартин имеют будущее. Но зато в романе, как и в драме, все надо начинать от нуля. И Александр вовсе не является исключением в ряду других новых авторов.

Подобно Гаргантюа, составившему для Пантагрюэля программу энциклопедического обучения, и с теми отеческими интонациями, кои употреблял порою Атос по отношению к Д’Артаньяну, Лассань предписывал своему «дорогому мальчику», прежде чем начать писать, почитать и подумать, и все рекомендованные им в первую очередь авторы, начиная с Шекспира, Эсхила, Софокла, Еврипида, Сенеки, Расина, Вольтера, Мари-Жозе де Шенье, Шиллера, были авторами трагедий. Александр попытался вставить своего любимого:

«— А Дюси?

— Ах, не надо путать Дюси с Шиллером, ибо Шиллер черпает из вдохновения, а Дюси из подражания; Шиллер остается самобытным автором, а Дюси только копиист, и плохой копиист».

Александр проглатывает обиду. Что касается комедии, то список великих здесь куда короче: только Аристофан, Плавт, Теренций и Мольер. Сколько же времени понадобится Александру, чтобы прочесть все это? Нежным своим голосом безжалостный Отец-основоположник в ответ переходит к роману. Посмотрим, что известно Александру в этой области? Лесаж, мадам Коттен, Пиго-Лебрен. Не утверждая впрямую, что всех троих надо забросить куда подальше, Лассань советует читать Гете, Вальтера Скотта и Фенимора Купера. Александр не вовсе невежда в области нового романа, он знает «Айвенго» и только что прочел «Жана Сбогара» Шарля Нодье. Услышав последнее название, Отец-основоположник делает гримасу: недурно для романа в своем жанре, но только Франция ждет совсем другого. Чего же? Исторического романа. Александр возражает: говорят, что История — страшная скука. Отец-основоположник пожимает плечами. Пусть Александр прочтет сначала Жуанвиля, Фруасара, Монтреле, Шатлена, Ювеналия Урсенского, Монлюка, Соль-Таванна, Л’Этуаля, кардинала де Реца, Сен-Симона, Вилара, мадам де Лафайет, Ришелье — какие-нибудь две-три сотни томов, а потом мы вернемся к этому разговору. Александр в ужасе:

«— Но мне этого хватит на два-три года, и раньше я не осмелюсь ни слова написать!

— О, нет, времени понадобится значительно больше, либо же вы начнете писать, не приобретя надлежащих знаний».

Возвращаясь к поэзии, удивительный Отец-основоположник, прообраз аббата Фариа, предлагает Александру забыть о его прежних кумирах — Вольтере, Парни, Бертене, Демустье, Легуве, Колардо ради проникновения в глубины Гомера, Вергилия, Данте, Ронсара, Матюрена Ренье, Милтона, Гете, Уланда, Андре де Шенье, Ламартина, Гюго. И поскольку всегда предпочтительней читать поэзию в оригинале, Александру неплохо бы выучить хотя бы греческий, английский и немецкий.

Из канцелярии Александр направляется к Лёвенам, где ужинает раз в неделю. Сегодня здесь будет семейство Арно, знаменитый Антуан Венсан с супругой и четырьмя отпрысками, некий Люсьен, тоже писатель, Тельвиль, Луи и Габриел, и лучше не пересказывать патриарху драматургии плачевное мнение Отца-основоположника на его счет. По дороге Александр продолжает обдумывать свою титаническую программу самообразования. Интересно, почему Адольф никогда не говорил с ним о необходимости изучить всех этих авторов? «Адольф не думал, что все это полезно для занятий литературой? Или же та литература, которой он хотел, чтобы я занимался, могла без этого обойтись?» Самое зарождение его творчества тесно связано с последним вопросом.

Адольф опаздывает на ужин, после обеда он должен читать в театре «Жимназ» пьесу, написанную в сотрудничестве с Фредериком Сулье, непрактикующим адвокатом, скорее богатым владельцем лесопильни, «либералом и аристократом в одно и то же время, два качества, которые в то время нередко сочетались», и обладателем скверного характера, без колебания порывающим всякие отношения с директорами театров, если они хотели от него хоть малейших исправлений. Таких и сегодня немало. Адольф совершенно убит. Их пьесу приняли, но с оговоркой, что в нее будут внесены исправления, и теперь Сулье, разумеется, с возмущением похерит эту идею. И дабы отпраздновать то, что он воспринимает как отказ, Адольф собирает сегодня вечером у себя друзей. Нет большего желания у Александра, чем быть среди них, и, если даже поначалу Сулье обращается с ним как с кем-то, не стоящим никакого внимания, он добьется его признания.

Кроме того, что дни его заняты терпеливой стратегией проникновения в салоны и театры, следует заметить, что не все ночи напролет он занят чтением. Многие из них Александр посвящает смешливой Манете Тьерри, бывшей подружке Сонье в Виллер-Котре, которая теперь в Париже работает кастеляншей в одном из пансионатов. Довольно быстро он ею пресыщается. Точнее говоря, он предпочитает другой тип — блондинок, старше него, белокожих и полненьких, как когда-то Аглая, и по образу и подобию Мари-Луизы. По счастливому совпадению копия, соответствующая его женскому идеалу, обнаруживается на той же лестничной площадке, стоит лишь ее перейти. Это преодоление нескольких метров свершается за лето, и так как Мари-Луиза научила его экономному ведению домашнего хозяйства, он съезжает со своей квартиры и переселяется к Мари Катрин Лауре Лабе, портнихе двадцати девяти лет. И на следующий год, за три дня до того, как ему исполнится двадцать два года, она дарит ему сына, которого не признает ни мать, ни отец, хотя и назовут его Александром, что естественно для сына Дюма.

Рвение и в то же время бюрократическая осторожность Александра вполне удовлетворяют его начальников. Однажды утром его вызывает Удар. Герцогу Орлеанскому нужен человек, который быстро и правильно перепишет ему конфиденциальный документ. Маленький провинциал, парижский неофит, он тут же выказывает бурную радость по поводу перспективы увидеть Его Королевское Высочество. Удар обнадеживает его: герцог чрезвычайно добр с подчиненными. «Это был еще очень красивый мужчина, несколько отяжелевший от собственного веса, который в течение десяти лет все увеличивался; у него было открытое лицо, живой и умный взгляд, который не задерживался на вашей особе и не углублялся в нее». Герцог показал ему, что следовало переписать. Это было письменное прошение на имя суда некой дамы по имени Мария Стелла Петронилла Кьяппини, которая вследствие подмены ребенка при рождении, как в настоящем романе, претендовала на положение единственной наследницы огромного состояния герцогов Орлеанских, а нынешнего герцога называла сыном сторожа из итальянской тюрьмы. Александр один раз прочел то, что переписывал. Герцог подходит, смотрит в текст:

«— Ага! — говорит он. — У вас как будто очень индивидуальная пунктуация».

В самом деле, если посмотреть рукописи Александра, легко заметить, что он вообще не ставит знаков препинания, за редким исключением в виде тире, что он не признает ни апострофов, ни надстрочных знаков. Со временем ему забавно будет вспомнить, что герцог должен был собственноручно доделать работу переписчика! Затем происходит смена ролей, и герцог диктует ему начало опровержения жалобы дамы: «И если бы даже не было ничего, кроме поразительного сходства, существующего между герцогом Орлеанским и его августейшим предком Людовиком XIV…» Орел или решка: на этой фразе Александр непочтительно поднимает взгляд на Его Высочество, и герцог либо примет его удивление за нахальство и прощай Париж, либо будет польщен тем обожанием, которое не в силах даже остаться в рамках этикета. Он выигрывает:

«— Запомните, господин Дюма, — сказал он мне, — если даже ты происходишь от незаконных детей Людовика XIV, это все равно огромная честь».

Через двадцать дней — награда, Александр введен в штат. Французский экспедиционный корпус в Испании захватывает форт Трокадеро. Блаженный автор «Гения христианства» ликует: «Преуспеть там, где Бонапарт проиграл, за шесть месяцев добиться того, чего он не смог достичь за семь лет, вот настоящее чудо» [32] . Риего, который восстановил Конституцию 1812 года, повешен 7 ноября 1823 года, но останется жить в памяти людей, в том числе и в памяти Александра: «Риего оставил песню; из этой песни родится революция, а из этой революции — республика».