Чтение онлайн

— Да разве могу я досидеть до конца, скотина ты этакая?

— Но почему же вы не можете остаться?..

— Потому что я пропадаю к чертовой матери! Потому что от волнения у меня начались… колики.

— Ах! Так вот отчего, — воскликнул я смеясь, — я видел вас у туалета?

— Да, оттого, сударь… Ты уже стоишь мне пятьдесят су! По два су за раз, посчитай-ка… Ты меня до смерти довести хочешь!

— Ба! Не может быть! Что же можно сделать на двадцать пятый раз?

— Да я же ничего и не делаю, дьявол тебя побери! Поэтому в последний раз, если бы волосы мне не помешали, я был готов с головой влезть в собственную задницу!»

Вот так «Генрих III» вывел из строя родительскую чету.

«Я вернулся в театр; как я и предполагал, начиная с четвертого акта и до самого конца это был уже не просто успех, а все нарастающий исступленный восторг: аплодировали все, даже женщины. Мадам Малибран, которой досталось место лишь на третьем ярусе, целиком вывесилась из своей ложи и обеими руками держалась за колонну, чтобы не упасть.

Потом, когда Фирмен вышел, чтобы назвать автора, порыв был столь единодушным, что сам герцог Орлеанский, стоя и с непокрытой головой, слушал имя своего служащего. <…> И вправду, по рождению тебе могут достаться лишь княжеские привилегии, и только талант порождает нового князя».

В фойе театра молодые и волосатые романтики шумно празднуют огромную победу. Говорят, что они танцевали вокруг бюста Расина, выкрикивая: «Обскакали Расина! Обскакали Вольтера!» и всё норовили выбросить в окно бюсты несчастных классиков. Александр в этом ритуале не участвовал. Опустошенный, обуреваемый и радостью, и чувством вины одновременно, он благоразумно вернулся к Мари-Луизе. Он ложится на матраце у ее ног, он должен воздать ей эти последние почести, даже если она и не пришла в сознание, то есть возродить на эту ночь прежний общий альков.

Утром процессия посыльных беспрестанно доставляла букеты цветов. Александр с любовью украсил ими кровать Мари-Луизы, не отдавая себе отчет в том, что преображает ее в смертное ложе, свершая обряд погребения над совместной жизнью сроком более четверти века. Поздравительные послания также текут рекой, и одно из писем Александр читает и перечитывает с еле заметной улыбкой:

Для издания Александр относит рукопись книгопродавцу Везару, получает шесть тысяч франков, возвращает долг Лаффиту, возвращается в Комеди-Франсез — и, о ужас! Пьеса запрещена, классики и королевское окружение времени даром не теряли. Тэйлор устраивает Александру срочное свидание с Мартиньяком. Впрямую ничего не говорится. Мартиньяк приветлив, он готов снова разрешить спектакли ценой небольших исправлений, например, вместо того, чтобы «благославлять» шпагу Сен-Мегрена, достаточно сказать над ней «заклинания», видите, не так уж и трудно, убираем только то, что может задеть церковь и трон. Александр понял: Мишло должен изменить грим. Попытки Мартиньяка сблизиться с левыми силами не будут оценены по заслугам: через шесть месяцев он будет смещен в момент организации департаментских и муниципальных советов, так как оппозиция сочла их недостаточно либеральными. На его место назначен Полиньяк.

«Генрих III» возобновлен. Герцог Орлеанский продолжает демонстрировать свою причастность к спектаклю, он присутствует также и на втором представлении. Приглашает Александра к себе в ложу и рассказывает, как был приглашен к Карлу X.

«Король:

— Знаете ли, кузен, в чем меня пытаются убедить, — говорит он мне, — делая упор на обращении, что якобы в вашей канцелярии есть некий молодой человек, сочинивший пьесу, в которой мы оба играем по роли — я Генриха III, а вы герцога де Гиза?

Герцог Орлеанский:

— Сир, — отвечаю я, — вас обманули, и вот вам доказательства: во-первых, я не бью свою жену; во-вторых, мадам герцогиня Орлеанская не наставляет мне рога; а в-третьих, у Вашего Величества нет более верного подданного, чем я».

Успех у публики не мешает продолжению ожесточенной битвы в газетах. В двух словах, газеты правого толка скорее поддерживают романтиков, а либеральные — скорее классиков, что вовсе не кажется таким уж парадоксальным, ибо вплоть до наших дней можно найти прогрессивные статьи в «Figaro» и совершенно покрытые пылью — в «Liberation». Александр трезво анализирует это явление: «Те, кто проповедовали движение и прогресс в политике и были реакционерами в литературе, <…> работали для Театр-Франсе и, раз захвативши теплое место, любой ценой хотели его сохранить». В то время как «те, кто проповедовали застой и неподвижность в политике и были революционерами в литературе, <…> чаще всего работали только для Бульваров и стремились к тому, чтобы брешь, пробитая в оплоте классицизма, позволила бы и им получить доступ к месту».

Некто господин Стендаль в статье, опубликованной в Англии в «New Monthly Magazine», пишет: «Самое привлекательное из появившихся здесь драматических новинок это «Генрих III и его двор» господина Александра Дюма. Пьеса эта в духе «Ричарда II» Шекспира показывает двор слабого монарха. Конечно, в ней немало недостатков, но тем не менее она глубоко интересна и премьеру ее можно рассматривать как литературное событие, наиболее значительное в эту зиму». По мнению обозревателя «Le Mercure»: «Не знаю, в самом ли деле произведение г-на Дюма соответствует поэтике г-на Гюго и предписаниям ля Арпа, но <…> пьеса его восхитительна». Для Шарля Маньена из «Le Globe» Александр отныне занимает в литературе заметное место: «Не слишком увлекаясь ни гротеском, ни возвышенным [намек на «Предисловие к «Кромвелю»], он осуществил мечту Стендаля [в «Расине и Шекспире»], освободив драму от тирании стихов».

Все, что написано сторонниками классицизма, звучит не менее лестно: «Анархисты от литературы наводнили французскую сцену в результате беспорядка, возникшего в среде акционеров на улице Ришелье» («La Pandore»). «Хотелось бы, чтобы стало возможным наказывать и авторов, которые выбирают подобные сюжеты, и актеров, которые своим ярким талантом способствуют их успеху» (Мартенвиль). «Очевидный заговор против трона и церкви» («L’Echo francais»). «Королевство и церковь выставлены на потеху скотам из амфитеатра» («La Gazette de France»).

Александр считает очки. Существуют, однако, пределы, которые невозможно преодолеть, это когда от пьесы переходят на его личность: «Как бы ни был велик успех, в нем ничего удивительного для тех, кто знает, каким образом делаются темные делишки в политике и литературе семейством Орлеанских. Автор — это мелкий служащий на жалованье Его Королевского Высочества». Александр не говорит, в какой газете это напечатано, и кто автор. Тем не менее он посылает Ля Понса обговорить условия дуэли. Писака соглашается стреляться через день, так как на следующий день у него дуэль с Арманом Каррелем. Мораль удовлетворена, пуля лишает писаку двух пальцев на правой руке, и, пока он учится писать левой рукой, Александр благосклонно принимает его устные извинения.

Пистолетным выстрелом Карреля завершается битва за «Генриха III». Жизнь пьесы стремительно продолжается. Через год публика окажется подготовленной к битве за «Эрнани». «Я выиграл Вальми литературной революции, теперь настала очередь Гюго выиграть свой Жемап» (Жемап — селение в Бельгии, близ которого 6.11.1792 французские войска генерала Ш. Ф. Дюмурье разбили австрийские войска и затем заняли Бельгию. — Примеч. пер.). Не числом погибших определяется символическая значимость битвы. Кто, кроме специалистов-историков, помнит сегодня про Жемап? Зато Вальми знают все.