Чтение онлайн

Наутро море спокойно, и ветер несет сперонар в сторону Мессины. В каюте спит Рюольц, отдыхая после бурной ночи. На мостике Александр и Каролина дают друг другу клятву. Она собирается во всем признаться Рюольцу, расторгнуть помолвку и отослать его обратно в Неаполь. Она же продолжит путь в Палермо, чтобы спеть там в Опере, там они и встретятся с Александром. В Мессине Жаден заболевает. Александр остается с ним. Каролина уезжает с Рюольцем. Сперонар дрейфует у берегов Сицилии, череда ландшафтов, людей, историй и легенд. В Катании визит к отцу Беллини, который счастлив узнать последние новости о своем знаменитом сыне. Восхождение на Этну. Открытие повсеместной нищеты, еще более ужасной, чем где бы то ни было. «Настоящий голод — с криками страдания, хрипами непрестанной агонии; голод, втрое ускоряющий старение юных девушек, и в возрасте, когда повсюду в мире женщина хороша собой, сициалианка уже превращается в развалину». Стоянка в Агридженто, Александр томится по Каролине слишком сильно, он покидает судно, не дожидаясь, пока оно дойдет до Палермо, и укорачивает путь до столицы верхом на муле по западной оконечности острова. Ему рекомендуют надежного проводника, «замиренного разбойника», вполне приспособленного к переговорам по поводу транзитных пошлин со своими бывшими товарищами. Через три дня Александр прибывает к месту назначения без особых происшествий. «Говорят: увидеть Неаполь и умереть. А надо: увидеть Палермо и начать жить».

Он встречается с Каролиной. Рюольц возвращается в Неаполь, она свободна. Она «обещала мне месяц счастья в прекраснейшей стране в мире; но он продолжался двумя неделями больше». «Целых полтора месяца два человеческих существа представляли собой единое целое — одно сердце, общее дыхание». В этом состоянии возбуждения, на веки вечные, решен вопрос о будущем браке и отъезде Александра. Каролина остается, у нее еще несколько спектаклей в Опере. Приходит сперонар. Александр всходит на борт. Душераздирающее прощание. Ветер стихает. Судно лежит в дрейфе. Александр по-прежнему в состоянии потрясения от прошедших недель: «Я провел одну из тех восхитительных ночей, когда в полную силу наслаждаешься всеми чудесами природы: высокое небо, прозрачное море, роскошное, полное звезд, ароматы взморья и прилива, трепетанье невидимого вокруг реального; казалось, все разом соединилось, дабы заставить меня забыть о том, что я только что потерял, или же, напротив, осознать, что лишь потерянного мне недостает для полного и исключительного счастья».

Утром в лодке приплывает Каролина, она наделяет экипаж холодным мясом, вином. Матросы устраивают праздник, танцуют, Каролина поет, последняя ночь любви. Поднимается ветер, лодке пора возвращаться в порт. Александр смотрит, как удаляется от него Каролина, стоящая во весь рост на корме и простирающая к нему руки. «Никогда больше я не видел ее, и вот уже двадцать лет миновало с тех пор, но никогда ни малейшая тень не омрачала великолепия этих полутора месяцев, проведенных в Палермо». Само собой разумеется, он не даст хода проекту супружества, несмотря на все более отчаянные письма, которые она будет ему посылать. Кое-кто скажет, и первая — Каролина, что он подпал под власть Иды. Но сказать так — значит вовсе его не знать. Дабы сохранить нетронутой чистоту этой пламенной любви и дабы красота ее не поблекла в прозе будней, ему было необходимо разорвать с Каролиной навсегда, потому что подобная история «только раз случается в жизни».

Живя в Палермо, Александр не только наслаждался любовью, вином и свежей рыбой. Он, кроме того, покупал, в буквальном смысле этого слова, страшные истории у одного известного сводника. Пополняя их запас и в других местах. Однажды он обедал с вице-королем, один из сыновей которого исполнял обязанности супруга при герцогине Беррийской. Сей достойный муж только что прибыл, чтобы присутствовать на похоронах маленькой девочки, родившейся во время пленения герцогини в Бле, то есть ребенка, которого он зачал на расстоянии. Александр, конечно же, не упускает возможности нанести почтительный визит в часовню, где крестили Фердинанда, который в это время усмирял Алжир, и мы уже знаем, с каким результатом, и просит Жанена тщательно зарисовать это историческое место. Но наиболее сильное впечатление — от посещения «сумасшедшего дома», открытого филантропом бароном Пизани. Этот сторонник прогресса упразднил палки и цепи. В терапевтических целях он занимается со своими пациентами ручным трудом, музыкой, танцами и психодрамой. И хотя Александр и утверждал, что «одно из зрелищ, которое я менее всего могу выносить и от которого более всего страдаю, это зрелище безумия», но на самом деле безумие его зачаровывает, как в Палермо, так и во Франции, где он бывал в Шарантоне. Мы видим, как он на равных с больными становится участником их бреда. Например, пациенту, который воображал себя Данте и у которого были проблемы с написанием «Ада», он подсказал несколько стихов. Генерал страдал маниакально-депрессивным психозом, как в будущем будет страдать и сын Александра, сам же он ускользает от настоящего безумия с помощью легкой прививки мании величия, свойственной, разумеется, каждому писателю, но у него достигшей степени гениальности. Отсюда эта ненасытная потребность в активных действиях, в путешествиях, в женщинах, в творчестве и разнообразии жанров.

В самом деле, стоило исчезнуть Каролине, как, заполняя «пустоту, оставленную в самом центре мысли моей этой белой и призрачной фигурой беглянки Нормы», он принимается за работу, за прежнее свое дело как противоядие против печали. Когда он прибывает в Мессину, план «Пола Джонса» уже готов [168] . И пока из-за встречного ветра сперонар остается на приколе, Александр на пляже, «в трех лье от Сциллы и неподалеку от пучины Харибды» за восемь дней сочиняет драму. Вернувшись в Неаполь, он пройдется по тексту рукой мастера, прежде чем прочесть его (с огромным успехом) тенору и композитору Луи Дюпре, знаменитой Малибран и… Рюольцу, который не слишком на него сердит!

А пока что он осматривает Калабрию, попадает в землетрясение и под проливные дожди. В Баусо, деревне Паскаля Бруно, он собирает о жизни разбойника дополнительные сведения плюс к тем, что дал ему Беллини. Ему показывают разрушенный дом Бруно. А дальше, наверху, на стене, окружающей замок барона, железную клетку, в которой находится «череп, выбеленный тридцатью пятью годами солнца и дождей; это череп Паскаля Бруно». Новое расследование в Пиццо, где был расстрелян Мюрат. Александр записывает все, уверенный, что это ему непременно понадобится. В Вене он узнает о внезапной смерти Беллини. Он в шоке: «Я вспоминал его прекрасные белокурые волосы, его ласковые глаза, его меланхолическое выражение; я снова слышал, как он говорит со мной по-французски, так скверно и с таким очаровательным акцентом». Он перечитывает его материалы о Паскале Бруно, из несостоявшейся оперы родится превосходный роман.

Вернувшись в Неаполь в начале ноября, Александр и Жаден простились с матросами сперонара, они прожили вместе почти три месяца, «к моменту прощания все стали нашими друзьями; принимая жалованье, капитан плакал; плакали и матросы, получая свои чаевые, и мы, пусть Бог мне простит! как ни старались с помощью отчаянных усилий сохранить достоинство, плакали тоже».

Те два дня, что Александр провел в Неаполе, вдохновят его семь лет спустя на создание настоящего шедевра — «Корриколо», так называлась повозка с лошадью, на которой он объезжал город и его окрестности. Он нанял ее для себя одного, хотя в принципе это общественный транспорт, который «может взять от двенадцати до пятнадцати человек».

«Прежде всего и почти всегда в середину садится толстый монах, образуя центр человеческой общности, влекомой корриколо, подобно этим круговоротам из душ людских, которые видел Данте, следуя за стягом в круге первом. На одном колене держит он какую-нибудь свеженькую кормилицу из Аверсы или Неттуно, а на другом какую-нибудь хорошенькую крестьяночку из Баколи или Просиды; по обе стороны от монаха, между колесами и каретным кузовом стоя располагаются мужья этих дам. Позади монаха на цыпочках возвышается хозяин, или возница упряжки, левой рукой держа вожжи, а правой длинный хлыст, с помощью которого достигает он одинаковой скорости каждой из двух своих лошадей. За ним, в свою очередь, группируются, подобно лакеям из хорошего дома, два-три лаццарони, которые запрыгивают, спрыгивают, сменяют друг друга, постоянно обновляясь, причем, никому и в голову не приходит спрашивать у них плату в обмен на оказанную услугу. На обеих оглоблях помещаются двое мальчишек, подобранных на дороге Торре дель Греко или Пуццоле, сверхштатные чичероне по древним достопримечательностям Геркуланума и Помпей, незарегистрированные гиды по развалинам Кум и Байи. Наконец, под осью экипажа, между колесами, в сетке с большими ячейками, раскачивающейся из стороны в сторону и снизу вверх копошится нечто бесформенное, которое смеется, плачет, вопит, стонет, поет, зубоскалит, и которое невозможно даже и различить в пыли от лошадиных копыт: это трое-четверо детей, неизвестно кому принадлежащих, неизвестно куда направляющихся, неизвестно чем живущих, оказавшихся там неизвестно как и неизвестно почему там остающихся».

И весь этот толстый, в пятьсот страниц, том — в том же духе. Потому что Александр влюбился в город. Если «Флоренция — край удовольствия, Рим — край любви», то Неаполь — «край ощущений». Оттенки цветов, запахов, кишение улочек, анекдоты, описания и новеллы чередуются в ошеломляющем ритме. Никогда еще не демонстрировал Александр такого таланта рассказчика, такого юмора и такой словесной акробатики.

«Во Франции ходят в театр, чтобы себя показать; в Неаполе идут в Оперу, чтобы наслаждаться». Программа, от которой Александр вовсе не намерен отказаться, тем более что в Опере репетируют «Лару» добрейшего Рюольца, и есть подозрение, что, не женившись на Каролине, он лишь вздохнул с облегчением, настолько дружба его к счастливому сопернику оказалась непоколебимой. Александр, король и его двор присутствуют на премьере. Сразу после их появления оркестр начинает увертюру. Публика имеет право аплодировать только после короля. В настоящий момент король озабочен тем, чтобы засечь в зале своих офицеров, пришедших в цивильной одежде, чтобы подвергнуть их за это аресту. В результате первый акт прошел без единого аплодисмента. «Рюольц решил, что опера провалилась, и бежал». Доницетти побежал вслед — утешать. Наконец, «Его Величество соединило ладони. Зал испустил истошный крик: то было обретенное разом тремя тысячами человек дыхание». С этого момента успех «Лары» шел по нарастающей. В конце Дюпре и Таккинарди, «брюнетка, поющая светло», выводят за руку застенчивого Рюольца на авансцену. Александр оценивает триумф своего «товарища» как знаток: «Никаких видимых изменений в нем не произошло, и все же это был совсем другой человек: он больше себе не принадлежал; он был продан публике за венки и аплодисменты; теперь он стал рабом каприза, моды, кабалы; он начнет воспринимать свое имя в отрыве от своей личности, как плод, оторванный от стебелька. Тысячи голосов рекламы раздерут его по кусочкам и рассеют по миру; и отныне уже не в его власти, даже если он этого захочет, вернуть имя себе, спрятать, притушить в частной жизни».

Экскурсии в Помпеи и Геркуланум вместе с Дюпре и Малибран, новый урожай материалов для будущих романов, любовь адмирала Нельсона и Эммы Лионна, история Нерона, «этого возжелателя невозможного», стало быть, великого предка Александра, который арестован полицией по доносу некоего неаполитанца, мелкого филера-маркизика, с которым он когда-то встречался в Париже. Вмешательство посла Франции графа Беарна, Александр освобожден и выслан. Научная экспедиция отправляется в Рим, где ее руководитель рассчитывает удовлетворить последнее свое желание, прежде чем вернется в Париж: завоевать папу Григория XVI, «необычного верховного жреца, о котором говорили: вино и женщины были его евангелием; а скипетр его — топор палача». Сразу по приезде он подает прошение об аудиенции и в ожидании ее отправляется на дилижансе в Чивитавеккья. Увы, дорогие читатели, в декабре 1835 года не консула Анри Бейля едет он повидать, а знаменитого разбойника. И в то время как он расспрашивает этого интересного персонажа в его тюрьме, неподалеку оттуда Стендаль только что прервал работу над «Люсьеном Лёвеном» и приступил к «Жизни Анри Брюлара».

Поскольку со времен Монтескьё папа воспринимался как старый идол, обожаемый по привычке, Александр при его появлении пал ниц. Григорий XVI протянул ему руку, «я же порывался поцеловать ему ногу: папа улыбнулся», отечески его поднял. Блестящее начало, «правители, как женщины, они всегда испытывают определенное удовольствие при виде производимого ими эффекта». Они беседуют обо всем и ни о чем, о гениальном авторе «Гения христианства», об обожаемом Фердинанде, от которого Григорий XVI ожидает большего, чем даже король-груша, правда, неизвестно, чего именно, о миссионерах-мучениках в Индии, Китае, в Тибете, и еще о том, Александр никогда об этом не думал, что «театр — это тоже плоть, откуда может снизойти слово Божие». Александр поражен: Его Святейшество и вправду «читает в самой глубине [его] сердца», ибо уже давно задумал он создать эквивалент «Полиэвкта» или «Аталии» с целью показать на парижской сцене мученичество еще более ужасное, чем пережитое миссионерами в Китае. Григорий XVI как будто заинтересовался: