Чтение онлайн

Всякие сообщества более чем в двадцать членов запрещены. Этот закон вызвал возмущение республиканцев. Общество Прав Человека поднимает в Лионе 9 апреля восстание, которое продолжается четыре дня. Париж принимает эстафету 13 и 14 апреля. Разумеется, Национальная гвардия верна королю-груше. В распоряжении Бюжо сорок тысяч человек, которые окружают и уничтожают восставших в квартале Сен-Мартен. 14-го утром солдаты, возвращающиеся с операции, подвергаются обстрелу из дома 12 на улице Транснонен. Они уничтожают в этом доме всех, включая женщин и детей, сцена эта запечатлена во внушающей ужас литографии Домье. И мы напрасно будем ждать какого-либо протеста со стороны Александра. Самое большее — упоминание в «Моих мемуарах»: «Мы пережили волнения в Париже 13 и 14 апреля; с ними только что покончено вместе с восстанием членов Общества взаимопомощи в Лионе». Эти события плюс обсуждение бюджета в Палате еще больше подчеркивают заслуги страшно занятого карлика Тьера, принявшего Александра, опять-таки в связи с «Антони».

Недурно бы узнать, что же делал Александр 13 и 14 апреля? На этот раз он даже и не пытается, как в июне 1832-го, прикинуться больным, дабы не участвовать в действиях повстанцев. Он абсолютно с ними не согласен, о чем и говорит, и пишет. Плюс ко всему прочему, он еще и лейтенант в артиллерии Национальной гвардии, мобилизованной карликом, и вынужден занять свой пост. Смеем надеяться, что он не скомандовал открыть огонь по тем, чьим попутчиком был. Что, впрочем, все равно не исключило бы двойственности его позиции.

Например, в деле Брюйана [155] , гусара, уроженца Виллер-Котре, Брюйан попытался поднять свой полк, не сумел и обратился в бегство. Он обнаруживает, что случайно унес с собой солдатскую кассу, суммой в двадцать франков. Да, он бунтовщик, но не вор, и Брюйан возвращается в казарму, чтобы вернуть деньги. Старший офицер пытается его арестовать, завязывается драка, в процессе которой Брюйан офицера убивает. Он осужден к смертной казни. Мэр и муниципальный совет Виллер-Котре обращаются к Александру с просьбой вмешаться и добиться помилования. Александр готов на все, чтобы спасти жизнь молодому республиканцу, даже на возобновление отношений с Фердинандом, который держит его на расстоянии после выхода «Галлии и Франции». Он оттачивает лучшее свое перо: «Мой принц! Знаю, что я потерял всякое право рекомендовать Вашему Высочеству что бы то ни было; но я не потерял права дать Ему возможность сделать доброе дело». И он коротко излагает суть дела, добавив в качестве формулы вежливости: «Примите сердечные уверения в почтении» [156] . И сердце Фердинанда растаяло, он посылает за Александром, принимает его так, как будто они «виделись лишь вчера», но ходатайствовать перед королем-грушей отказывается из соображений военной дисциплины. Александр страстно толкует ему о невменяемости, безумии Брюйана. Фердинанд позволяет себя растрогать, но с условием, что Александр добудет ему рекомендацию министра для подкрепления его демарша. Однако удача отвернулась от Александра: с Тьером у него отношения натянутые, поскольку тот запретил «Антони». К счастью, он хорош с Гизо и немедленно отправляется в Министерство народного просвещения, докладывает о себе и получает аудиенцию: то было время, когда всякий добрый республиканец был запросто принят по одной только просьбе своей любым министром Его Величества. Гизо кое-что слыхал о Понтии Пилате, он составляет записку, в которой утверждает, что не видит ничего дурного в том, чтобы Фердинанд попросил помиловать Брюйана. Это не бог весть что, но Фердинанд довольствуется этим, и король-груша приказывает отложить казнь, которая будет плохо воспринята в его вотчине в Виллер-Котре. Фердинанд сообщает об этом мудром решении. Александр целует ему руку: «Ну и что из того, господа-пуритане! Я готов поцеловать любую руку, которая спасет жизнь человеческую.

Я плакал. Я смотрел на него сквозь слезы: у него у самого глаза были полны слез» [157] . Через восемь дней Брюйан был помилован, но он и в самом деле тронулся в рассудке. Фердинанд заплатил за его содержание в богадельне. После столь долгой ссоры и нового обретения друг друга на почве сердечности и человеколюбия отношения между двумя друзьями сердца останутся идиллическими.

Той же весной 1834 года Александр прячет у себя одного ссыльного республиканца, за которым гонится полиция. Речь идет на самом деле о Жюле Леконте, мелком воришке, который был за это справедливо осужден [158] . Рожденный в 1810 году, он как раз того же возраста, что Фердинанд и Мюссе. Должно быть, он и похож на Мюссе, поскольку не упускает возможности выдать себя за него. Стало быть, Александр очарован и этим двуполым персонажем, стройным, в светлых кудрях, бывшим моряком, претендующим на занятия литературой, живущим чем и как придется, одним из последних любовников вдовы Наполеона, затем лауреата премии Монсьон (sic) Французской Академии за свой опус «Дом заключения в Париже», и после пятидесяти лет большим любителем пудры и румян. В настоящий момент Александр абсолютно покорен этим маленьким Жюлем. Он заказывает ему фальшивый паспорт на имя Лёвена, и неизвестно, в курсе ли этого заимствования друг Адольф. Он кормит его, снабжает деньгами, одевает. В своем свидетельстве, к которому мы уже обращались в связи с Фонтеном, Ида рассказывает, что она даже вынуждена была из своего кармана оплатить счет портного в тысячу триста франков, поскольку очаровательный малыш Жюль любил щеголять также в форме морского лейтенанта с позументами и нашивками. Кроме того, Александр отлично видит исчезновение на улице Бле кое-каких небольших предметов, вроде кинжала с ручкой из агата или античной камеи, но, как знать! Возможно, новый лакей, пьяница Луи, к тому же и вор, как его предшественник?

Александр не любит рано вставать. 28 апреля его будит сын и передает ему от Губо, директора пансиона, где он учится, номер «Constitutionnel». Александр знакомится с текстом, в котором правительство и дирекция изящных искусств подвергается яростным атакам за растрачивание народных средств, предоставленных для возобновления «Антони», «сочинения самого дерзкого и непристойного, какое только могло явиться в эти времена непристойности». И Же, автор статьи, и, кроме того, академик, депутат и докладчик о бюджете театров — «интеллократы» существовали уже и тогда — требует, чтобы Тьер запретил пьесу, предназначенную для «развращения молодежи». В поисках своей цикуты Александр-Сократ бежит в Министерство Внутренних дел. Ему даже и докладывать о себе не пришлось, вопреки своей занятости Тьер уже его ждал. Несчастный карлик, Же и его собратья Этьен, Вьяне располагают в Палате сотней голосов, и вопрос стоит так: либо «Антони» и бюджет не принимается!», либо «принимается бюджет, но не «Антони»!». Последователь Корнеля, Александр плевать на это хотел, он на Тьера в суд подаст вместе с Жусленом де ля Саль. Напрасно Тьер, чтобы его успокоить, предлагает ему возмещение ущерба и заказ на новую пьесу, этого как раз хватает, чтобы Александр хлопнул дверью у него перед носом, воскликнув: «Ну да! Чтобы вам отказали в бюджете на 1835 год? Благодарю».

Разумеется, Мари Дорваль принимает сторону своего «доброго пса». Она посылает Же розовый венок, вручаемый девушке за добродетель, поместив его в коробку, обвязанную белой шелковой лентой и с запиской следующего содержания: «Сударь, вот венок, брошенный к моим ногам в «Антони»: позвольте мне возложить его на вашу голову. Вы достойны этой чести». В процессе против Жуслена де Ля Саль было несколько слушаний в коммерческом трибунале — 2 июня, потом 30-го. В результате 14 июля Жуслену присуждено исполнение первоначального контракта или выплата Александру десяти тысяч франков штрафа и возмещения убытков. Жуслен подает апелляцию, но одновременно предлагает Александру полюбовное решение: шесть тысяч франков немедленно за отказ от «Антони». Со всеми своими паразитами, которых он должен содержать, Александр, естественно, предпочитает получить деньги немедленно.

Еще один процесс, практически одновременно с первым, но на сей раз в ущерб Александру. У Шарпантье должно выйти полное собрание сочинений Александра, включая «Христину», права на которую принадлежали Барба [159] . Барба подает на Александра и Шарпантье в коммерческий суд. В первой инстанции оба жестоко наказаны. Они подают апелляцию. 2 июля приговор более милостив: если возмещение убытков Барба будет увеличено с тысячи двухсот франков до трех тысяч, плюс тысяча франков штрафа с Александра, конфискация издания Шарпантье произведена не будет. Этими юридическими распрями Александра буквально наслаждается сатирическая газета «l’Ours». В статье под заголовком «Алекс Дюма и издатель Барба» Александр представлен как «дворянин: граф, виконт или барон по крайней мере. Сойдет и виконт. В качестве дворянина г-н виконт Александр Дюма — самый отъявленный шалопай, какого можно только вообразить, ни заботы, ни трудов, человек праздников и удовольствий, сорящий золотом, вином и женщинами, донжуан, ловелас, фоблас, регент». Александр посылает вызов — драться на шпагах, «оружии дворянина» — главному редактору газеты Морису Алуа, но кого взять в секунданты? Конечно, Биксио, всегда хорошо иметь под рукой врача, можно Дермонкура, чтобы показать ему, что он — достойный сын Генерала, а почему бы не взять и третьего — Виктора Гюго, например: «Каковы бы ни были наши настоящие отношения, надеюсь, вы мне не откажете в услуге, о которой я вас попрошу. <…> Жду вас у себя в семь часов вечера. Дайте ответ подателю сего, чтобы я знал, могу ли рассчитывать на вас. И потом, знаете, возможно, это хороший предлог, чтобы еще раз пожать вам руку; говоря по чести, мне этого не хватает». Гюго далек от того, чтобы отвергнуть эту протянутую руку, тем более что обиды были нанесены Александру с его стороны, он немедленно прибегает к Александру, так было положено начало их примирению. Александр заплатит за него легкой раной в плечо.

Свои прекрасные отношения с Гизо Александр рассчитывал использовать не только для того, чтобы добиться нейтралитета министра Народного просвещения в деле гусара Брюйана: он хотел также, чтобы министерство оплатило ему задуманное путешествие вокруг Средиземного моря. Проект его обширен, серьезен, аргументирован, и Гизо как будто проявляет к нему интерес. Замена Суля Жераром на посту главы правительства 18 июля ничего не меняет, поскольку Гизо сохраняет свой портфель, и Александр может рассчитывать довести свое начинание до конца. 4 августа 1834 года мы видим его в вечернем костюме у герцогини д’Абрантес, которую он попросту называет своей «матушкой», вероятно чтобы утешить, видя, что Бальзак не называет ее больше «моя душка».

Матушка, куда более аристократичная, чем полупарализованная Мари-Луиза, представляет его малозначительному барону времен Империи Тибо, известному, как мы помним, своей трогательной надгробной речью Генералу. Невозможно отказать себе в удовольствие предоставить ему описать эту сцену [160] : «У этого молодого человека заметил я кожу метиса, курчавую и густую шевелюру негра, своеобразные ногти, сплюснутые ступни; но был он высок и строен и физиономию имел довольно благородную; его серьезный, нежный и внимательный взгляд придавал ему некую вкрадчивость, проистекающую из меланхолического облика и особого выражения, свидетельствовавшего о доминирующей мысли и глубоком чувстве».

Впечатление, как видим, не «слишком благоприятное», что побуждает барона всячески превозносить Генерала. Александр светлеет: «Все, кто знал моего отца, говорят о нем с восхищением, поэтому память о нем — предмет моего поклонения». Представьте, негр, не лишенный чувств, и барон любезно расспрашивает его о роде занятий; ах, так это он и есть знаменитый драматург? Александр скромно подтверждает, но театра ему уже мало и сейчас он собирается предпринять «пятнадцатимесячное путешествие, чтобы подготовить военную, религиозную, философскую, нравственную и поэтическую историю всех народов, когда-либо живших по берегам Средиземного моря; к этому рассказу он думает добавить описание основных стран и городов, омываемых этим морем, — от Палестины до Геркулесовых столбов — и иллюстрировать свое описание сотней видов и пятьюдесятью виньетками». Барон поражен чем дальше, тем больше: но ведь на все на это нужны деньги! И да, и нет, исходя из того, что, кроме Александра, в состав экспедиции войдут еще лишь художник, скульптор, архитектор, врач и геолог, правительству достаточно дать каждому из них по десять тысяч франков на дорожные расходы. Ну и, конечно, судно с командой. И так как следует учитывать и непредвиденные расходы, необходим дополнительный кредит в сорок тысяч франков; эта сумма покроется, впрочем, подпиской на восемьсот экземпляров четырехтомного труда, который собирается написать Александр и который гарантирует правительству покрытие расходов последнего. Барон проглатывает слюну: и как же Александр думает «добиться этой тройной льготы»? Александр пожимает плечами: с помощью Луи-Филиппа, разумеется, что подразумевало Фердинанда. Барон на этот раз забывает проглотить слюну: негр, знакомый с королем? Александра забавляет это недоумение:

«Я был библиотекарем герцога Орлеанского, когда случились июльские события; но мои принципы не позволили мне ни остаться при нем, когда он стал королем, ни даже увидеться с ним с тех пор. Будучи сыном генерала Республики, я республиканец».

Барон белеет: какова неблагодарность, «воспользоваться милостями принца, который его к себе приблизил, несмотря на цвет кожи, и теперь демонстрировать свое презрение к королю?» Богатый жизненный опыт позволяет Александру легко распознавать расовое пренебрежение, и он добивает барона. Да, министр побуждал его ходатайствовать персонально перед королем, и он, разумеется, отказался. Но в том случае, если он добьется полного удовлетворения своей просьбы, он согласен поступиться своими принципами и пойти поблагодарить короля. Барона чуть удар не хватил. Александр же лучезарно улыбнулся ему и объяснил, что путешествие в настоящий момент ему просто необходимо: