Чтение онлайн

Добыча на этой охоте была скудной, хотя она и дала жизнь новелле Александра «Дворяне с гор» и роману «El Salteador». Рассказ же об этом вечере — истинный шедевр живописания: «В их темных одеждах, в звериных шкурах, люди эти, чей смуглый лик, резко оттененный бородой, высвечивался красным пламенем очага, нам объяснили Гойю. Я, как обычно, занялся стряпней; приготовленная мною печень добытых оленя и кабана заняла свое место среди всякого рода яств, разложенных на огромной белой простыне, брошенной прямо на землю. Бурдюки были вскрыты, и вино обильно потекло в глиняные кувшины и кастрюли; у бочек, наполненных оливами, вышиблено дно, и они расточали свои зеленые плоды; и стол постоянно обносили огромными окороками и птицей, которую не резали, но разрывали на куски.

Мы лежали друг на друге вповалку, наедаясь вволю и с удовольствием; для половины из нас стаканы казались странностью, вилки воспринимались отголосками утерянных традиций, а тарелки — волшебных сказок. Время от времени появлялся то кубок, то бутылочная тыква катилась по скатерти, и самые щеголеватые могли пить кто из тыквы, кто из кубка; еда была одновременно и неудобоваримой, и роскошной. Огромные глиняные кувшины с вином, которые шли по кругу, возвращались пустыми и через мгновение наполнялись вновь, выпотрошенные бочки, изобилие блюд, покрасневшая скатерть, крики, встречный смех со всех сторон, братание на почве гор, радости, голода, начавшееся с последними лучами заходящего солнца и продолженное при свете пылающего очага, вокруг которого загонщики наши плясали и вопили, как черти, оглушительный шум, от которого, казалось, лопнет голова и который терялся вдруг в соседствующем с ним молчании долины, где звук по капле текущей воды из источника был сильнее этого шума, — все это на меня и на всех, кто впервые оказался на подобном празднестве, производило впечатление неописуемой новизны».

«Стремительный», личный корвет Его Величества Александра Великого, ожидал его на рейде Кадикса, капитан и офицеры готовы были ему служить. Сын его по-прежнему оставался в плену у кордовских наслаждений, ну что ж, в Марокко они отплывают без него. 21 ноября короткий переход до Танжера, но Маке и Жиро все равно не избавлены от морской болезни. По прибытии охота и рыбная ловля, Александр состязается в стрельбе с отличным арабским стрелком и своей победой обязан не столько своим личным достоинствам, сколько превосходству своего современного оружия над его, годящегося скорее для музея. Посещение крепости, фольклорной, живописной и очень скоро — столкновение с расизмом. Во время охоты на кабана в компании с французом и англичанином, местными консулами обеих стран. Блестящий мультиконфессиональный кортеж, где охотники — христиане, хозяева взятых напрокат лошадей — евреи, слуги — арабы, за исключением «огромного негра из Конго, лицо которого, воплощение всего уродливого, что есть в этой расе, носило еще и выражение крайней глупости. Слуги-мавры обращались с ним примерно так же, как господа Флора и Сен-Леже обращались со своими слугами-маврами; было очевидно, что эти последние между собой и этим подобием человеческим видели дистанцию, равную, по крайней мере, той, которую палка их хозяина заставляла почувствовать между ними и европейцами. Ниже этого негра они не видели никого на иерархической лестнице, разве что кабана, животное нечистое и проклятое пророком». И хотя Александру не очень-то приятно находиться в обществе существа, ведущего себя, «как могла бы вести себя обезьяна», что напомнило ему о собственном прадедушке, он все же испытывает сострадание к этому козлу отпущения, который и тащит больше всех, и ударов от господ консулов получает больше.

В расовой иерархии, столь же научно обоснованной, евреи находятся как раз на одной ступеньке с кабанами. Загонщики арабы бьют палками по кустам, произнося «проклятия: собственные слова, казалось, крайне возбуждали их и приводили в ярость». Александр спрашивает у Поля, что они говорят. Перевод синхронен: «У них там кабан, и они ему кричат: выходи, еврей проклятый!» Если отношение Александра к более радикальному негритюду, чем его собственный, достаточно двойственно, то в отношении к иудаизму он более последователен. Белль Крельсамер, матери своей дочери Мари, он уже доказал, что не антисемит. В Марокко он заявляет об этом в полный голос. Ему симпатичен Давид Азенкот, богатый торговец, который повел его на роскошную сефардскую свадьбу. Его похвальное слово евреям как раз противостоит недавно появившемуся памфлету «Евреи, короли эпохи», в котором некий Альфонс Туссенель ополчается на международное еврейство, олицетворенное семейством Ротшильдов, возлагая на него ответственность за спекуляцию железнодорожными акциями, что по существу верно, даже если согласиться с тем, что банкиры чисто арийского происхождения были к этому абсолютно не причастны. Для Александра же «золотой трон», завоеванный евреями, принадлежит им по праву. «Они добыли его в борьбе, длившейся восемнадцать веков», пройдя через самые ужасные гонения, о которых он напоминает, «терпеливые и непреклонные, они должны были этим кончить». Если они суровы в деле, то при этом никогда не обманут и не украдут. И если они требуют свой фунт мяса (намек на Шейлока из «Венецианского купца» Шекспира. — Примеч. пер.), то лишь потому, что так было договорено в контракте. «И разве христиане, которые сажают должников своих в Клиши, не тем же фунтом мяса оперируют, с той только разницей, что не фунт, а всю плоть забирают целиком». Эта удивительная, хотя и весьма симпатичная позиция в споре, занятая им в отношении одного из самых фундаментальных элементов еврейского вопроса, будет сформулирована и опубликована им в одно время с недостойным сочинением «Иудаизм в музыке», принадлежащим перу некоего Рихарда Вагнера.

Остановка в Гибралтаре, чтобы вернуть в ряды младшего Дюма. Любовные приключения в Кордове вдохновили его на длинную поэму, и Александр считает полезным воспроизвести ее полностью, без сомнения, потому, что стихи там еще хуже, чем его собственные. Торопиться в Алжир незачем, и они возвращаются в Марокко. Александра должен принять там бей Тетуана. Официальный эскорт что-то запаздывает, и Александр решает никого больше не ждать: «Стремительный» появляется у берега. В Мелилье они узнают об освобождении в обмен на выдачу пленных после победы Абд эль-Кадера при Сиди-Брахим. Этих пленных они встречают в лагере Джема Р’Азуат под началом Мак-Магона. Александр долго описывает страдания, которые они претерпели во время плена. К счастью, наши погибшие при Сиди-Брахиме были с честью отмщены без всяких пленных. «Четыре-пять тысяч арабов были зарезаны или сброшены в море. В ярости, солдаты наши не миновали ни одного квартала».

Алжир разочаровывает Александра. «Французские постройки ужасно портят восточный облик Алжира». «Что до буржуа, торговцев и спекулянтов, то и по другую сторону Средиземного моря они такие же, как и везде». К тому же Бюжо уехал с парламентариями отдыхать в Оран: не один Александр путешествует здесь на казенные деньги. Между тем Александр вовсе не забыл о своей миссии — познакомить миллионы французов с Алжиром, со всей силой своего темперамента потребовав вернуть ему «Стремительный», он отправляется в Тунис. Бизерта, Тунис, царствующий бей которого находится в этом время в Париже. Александра принимает бей кочевья, весьма обеспокоенный отсутствием новостей от своего кузена. У Александра как раз с собой свежий номер «la Presse», купленный в Алжире, в котором эти новости содержатся. Так как всякий добрый вестник заслуживает вознаграждения, бей кочевья обещает ему пожаловать орден Нисама. Две награды за два месяца! На сей раз Альфонс Карр не сможет повторить свои выпады против Александра, как в 1841-м в «les Guepes»: «Г-н Дюма, вернувшийся в Париж из Флоренции, к всеобщему удивлению, не привез оттуда никакого нового ордена».

Туристический осмотр Карфагена, посещение гробницы Святого Людовика, памятника древности, построенного лет десять назад и разукрашенного тунисским художником Юнисом, в настоящий момент занятым убранством будущей могилы нынешнего бея кочевья. Александр уже видит арабскую спальню в своем будущем замке, надо будет спросить у Юниса через Поля о его условиях и предложить ему вдвое больше, сделка заключена с оговоркой, что будет получено согласие бея кочевья. Но тот энтузиазма не проявляет, так как Юнис еще не закончил свою работу для него.

«— Да, Светлость, — ответил я ему, — но постарайся понять. Ты заказал ему гробницу, я же хочу, чтобы он сделал для меня спальню. Спальня понадобится мне при жизни, в гробнице же ты будешь жить только после смерти, стало быть, у тебя больше времени, чем у меня, и ты должен мне уступить».

Логика неотразимая, к тому же бей наделен чувством юмора, и Юнису обещан паспорт. А теперь, видимо, пора вернуться в Алжир на две-три недели, не более, так как во Франции Александра уже ждут неотложные дела. Остановки в Боне, в Константине, рассказы воинов, героизм наших славных солдат, вечные сцены усмирения, небезопасность, репрессии, специально обученные для охоты на алжирцев собаки, обоюдная жестокость сторон, выставленные на всеобщее обозрение трупы, отрезанные головы. Все это не мешает Александру собрать серьезную информацию о мавританских танцах и купить за десять франков наводящего ужас грифа по имени Джугурта для пополнения своего зверинца в будущем замке. Прибытие в лагерь Сминду, условия жизни в котором носят сугубо примитивный характер. Александру сообщают, что полковой казначей-кассир предлагает ему свою спальню, сам же он уже спит на складной кровати на втором этаже. В этой спальне Александр видит на стене фотографию молодой женщины в тюрьме. Александру как будто знакомо ее лицо, хотя имени он вспомнить не может. Утром он хочет поблагодарить казначея, но тот уже ушел. И только на обратном пути узнает он имя своего невидимого хозяина — Морис Коллар, один из друзей его детства, дядюшка Мари Капель-Лафарж, вовсе не расположенный к беседе о ней. Александр немедленно пишет ему письмо, в котором высказывает веру в невиновность его племянницы. Мари Капель-Лафарж узнает об этом, в свою очередь, напишет ему письмо и пришлет свои записки под названием «Воспоминания и размышления одной изгнанницы». В течение всего 1847 года Александр будет делать попытки добиться ее освобождения. Он теперь хорошо принят при дворе и добивается от министра юстиции обещания перевести ее из тюрьмы в психиатрическую больницу, и «в 1848-м я был близок к тому, чтобы добиться от короля Луи-Филиппа <…> помилования Мари Капель» [70] . Полагал ли он это дело своим делом Каласа?

В Алжире его довольно холодно встречает Бюжо: государственные суда используются теперь для личных развлекательных прогулок? Но что такое какой-то там маршал Франции против Александра Великого:

«— Господин маршал, — сказал я ему, — мы с капитаном посчитали, что с момента моего отбытия из Кадикса я стоил правительству одиннадцать тысяч франков, затраченных на уголь и съестные припасы. Вальтер Скотт, путешествуя по Италии, стоил английскому адмиралтейству сто тридцать тысяч франков, стало быть, французское правительство задолжало мне сто девятнадцать тысяч франков».

Бюжо ворчит, но приглашает его на обед, во время которого излагает свои цивилизаторские замыслы: «Военные поселенцы, военное правительство, военные трибуналы». Другие люди, уже в XX веке последуют этим мудрым заветам. Наряду с генеральным штабом, Александр посещает и дома свиданий. Сравнительный анализ позволяет ему сделать вывод, что, если в Тунисе проститутки в основном еврейки, то в Алжире это арабские девочки. «Мало кто из них родился до завоевания Алжира: что толкнуло их на занятия проституцией? Нищета. Каким же образом мавританские семьи, столь богатые при турецком владычестве, впали в такую нищету под владычеством Франции? Никто, кроме меня, не задавался подобным вопросом». Затем он объясняет различные механизмы ограбления алжирцев. Конечно, с помощью силы: «Мы оттеснили их в горы, мы завладели их собственностью, а взамен предложили заключить с нами союз. Конечно, для них это большая честь, но с точки зрения людей, считающих себя законными владельцами земли, этого, наверное, недостаточно». Затем, при помощи разоряющих алжирцев финансовых спекуляций. А также и законными путями. Примеру, которым он пользуется для иллюстрации своего тезиса, место в антологии антиколониальной литературы, где, возможно, он займет первое место: «Два владения граничат друг с другом, граница между ними заведомо известна. Отлично. На основании этой общеизвестности араб считает, что ему нечего опасаться. Европеец, вместо того, чтобы строить на своей земле, строит на земле соседа». Потерпевший посылает жалобу в арабскую инстанцию, арабская инстанция посылает письмо французу, который на него не отвечает. Тогда арабская инстанция посылает потерпевшего к мировому судье. «Судья подтверждает, что право на стороне араба, и приказывает европейцу покинуть территорию.

Удовлетворенный араб возвращается домой и рассказывает долгими вечерами, что есть справедливость во французском правлении и что кади отдал захватчику приказ убираться.

В результате, поскольку араб не знает, что такое признание права собственности на недвижимость или право владения, и даже и представить себе не может, что можно ослушаться приказа кади, он начинает спокойно ждать, чтобы европеец убрался, чего он, по мнению араба, никак не может не сделать». Время идет, француз же продолжает строить. Араба посылают в суд первой ступени. «Там он узнает, что прежде всего должен обзавестись адвокатом. Араб кидается в поиски сего неизвестного предмета, находит его и справляется, какими же способами может вернуть он себе свое добро; Адвокат уверяет, что нет ничего легче, что дело беспроигрышное, только прежде араб должен заплатить ему двадцать пять франков». Араб выигрывает процесс, если предположить, «что переводчик хорош и судья понимает, о чем именно идет речь». Француз посылает апелляцию. «Араб справляется, что он должен делать. Он должен поехать в Алжир, но, дабы облегчить ему его действия, арабская инстанция дает ему письмо к адвокату апелляционной инстанции. Тот находится в метрополии и требует восемьдесят франков».