Чтение онлайн

Это было его роковой ошибкой, но он строил Россию по образу и подобию самых цивилизованных стран мира, и к октябрю 1917 года в ней царила невиданная в Европе политическая свобода. Александр Федорович делал уступки кадетам, когда они, по некоторым пунктам несогласные с ним, отказались от участия в правительстве. В знак протеста даже вышел в отставку, но правительство не приняло ее, а кадетская партия, пожалуй самая влиятельная в то время, была достойно представлена в составе кабинета министров. Он считал, что создание коалиции всех демократических партий на тот момент было важнее того, кто лично из их представителей станет членом правительства. Предложили меньшевики Церетели, умного человека… Откажись он от его услуг – мог бы поссориться с меньшевиками, что было крайне нежелательно – меньшевики и эсеры составляли большинство в Советах. Эсеры по своим позициям были весьма близки к большевикам, и многие вскоре перешли на их сторону. Мог ли он предположить это? Вряд ли. Но по твердому убеждению оппонентов, должен был предвидеть все. Старался объять необъятное. Не получилось. И наступила разруха, голод, в стране, на руку большевикам, создавалась напряженная экономическая ситуация. Мог, ли он стать той сильной рукой, подавляющей завоевания демократии и устанавливающей порядок, близкий к монархическому? Наверное, нет. Ни по убеждению, ни по своему характеру. Он был за установление «госпорядка», но не при помощи диктатуры. Он рассчитывал на принятие народом своих принципов, и поначалу ему светила удача, когда правительство и народ были настроены на одну демократическую волну. Потом страну, как лодку, стали раскачивать внутренние разногласия в партиях, большевики с помощью немцев и вождь пролетариата Ленин, силу личности которого и коварство он недооценил…

Александр Федорович со временем поймет свои ошибки, и ему хватит мужества поместить в личный архив, пусть во многом путаное, хаотичное, обличающее его в том, что он совершил и чего не делал, письмо Павлы Тетюковой. Она, увы, как и многие соотечественники, была не готова к жизни в новой России. Слишком резок и быстр был скачок страны от многовековой монархии к незнакомой, по сути, демократии. Тем не менее Павла Тетюкова по своему разумению, но чистосердечно и страстно выступила в защиту родины. Судьба этой незаурядной писательницы неизвестна, но видится трагичной. По всей вероятности, Тетюкову смела толпа, как и многих других лучших представителей русской интеллигенции, как и властителя ее умов в феврале 1917-го – Александра Федоровича Керенского. Письмо Павлы Тетюковой стало документом истории России на июль того судьбоносного года…

Сохранилось немало документов, говорящих о поддержке Временного правительства миллионами россиян. Они остались верны ему. И солдаты и офицеры сражались за него, погибая в неравной борьбе. После Октябрьского переворота сотни тысяч человек покинули родину, не меньшее число влилось в ряды Доброволии. Генерал Деникин в своей политической программе в какой-то степени наследовал тенденции Временного правительства в отношении земельного вопроса, предложив крестьянам платить помещикам арендную плату за землю в размере одной пятой стоимости урожая. Оставшиеся на родине кадеты, эсеры, меньшевики, даже входящие в Советы рабочих и солдатских, а позднее – и крестьянских депутатов, даже сочувствующие им, были переправлены большевиками в тюрьмы и лагеря.

Молодой начинающий писатель Михаил Булгаков в новелле «Город-сад» точно отмечает конец «беспечального времени», обозначая его 1917 годом. Находясь в городе Владикавказе и работая там в подотделе искусств, он пишет несколько пьес, в том числе пьесу «Братья Турбины», уничтоженную им самим как несовершенное произведение. В местной газете «Коммунист» за 1919 год появилась разгромная рецензия на эту пьесу, по которой можно судить о взгляде Булгакова на людскую толпу. Послушаем электорат большевиков: «Мимо такой поверхностной обрисовки бытовых эпизодов из революционной весны 1905 года, мимо такой шаблонной мишуры фраз и психологически тусклых, словно манекены, уродливых революционеров мы прошли бы молча. Слишком плоски эти потуги домашней драматургии. Автор устами резонера в первом акте, в сценах у Алексея Турбина с усмешкой говорит о „черни“, о „черномазых“, о том, что царит искусство для толпы „разъяренных Митек и Ванек“. Мы решительно и резко отвечаем, что таких фраз никогда и ни за какими хитрыми масками не должно быть. И мы заявляем больше, что, если встретим такую подлую усмешку к „чумазым“ и „черни“ в самых гениальных страницах мирового творчества, мы их с яростью вырвем и искромсаем на клочья…»

Великий поэт Осип Мандельштам посвятил Александру Федоровичу прекрасные стихи, полученные им уже в Америке. Жаль все-таки, что письмо Павлы Тетюковой не нашло адресата в 1917-м, возможно – по причине плохой работы Министерства почт и телеграфов, на что она указывала. В этом письме она предостерегала премьера-председателя о грозной опасности для революции со стороны Ленина, о непонятной ей мягкости по отношению к нему. Своевременное и полезнейшее предупреждение, честное и открытое. В этом вопросе Павла Тетюкова была совершенно права.

Нет ничего удивительного в том, что с Керенским спорили некоторые интеллигенты, а почему бы и нет – он не был прокурором в последней инстанции, мог ошибаться и ошибался, но не в вопросах правовых, юридических. Другой писатель русского зарубежья, Иван Федорович Наживин, автор известной повести «Распутин», человек безусловно талантливый в своей художественной, не документальной прозе, попытался выявить юридические промахи Керенского, нафантазировав некоторые сценки, якобы имевшие место в его жизни. Встреча с плененным царем:

«Керенский. А вы знаете, полковник, мне удалось провести закон об отмене смертной казни, из-за которого мы столько воевали с вашим правительством. Это было очень нелегко, но это было нужно хотя бы из-за вас только…

Царь (удивленно). То есть как из-за меня?

Керенский (несколько смутившись). Ну… Вы же знаете, что не всегда революции заканчиваются для монархов благополучно.

Царь. Если вы это сделали только из-за меня, то это все же большая ошибка. Отмена смертной казни теперь окончательно уничтожит дисциплину в армии. Я скорее готов отдать свою жизнь в жертву, чем знать, что из-за меня будет нанесен непоправимый ущерб России».

Еще одна сценка. Встреча Керенского с одним из членов верховной следственной комиссии для расследования преступлений старого правительства, молодым реально мыслящим юристом:

«– Дела наши принимают довольно неожиданный поворот, Александр Федорович… – сказал тот, закуривая. – В главных чертах наша комиссия, можно сказать, свое дело закончила, но… – замялся он немного, – но результаты получились довольно неожиданные: никаких преступлений, о которых столько кричали в печати и Дума, не оказывается… Был, если хотите, недалекий и странный монарх, истеричная и чрезвычайно суеверная императрица, были глупость, невежество, легкомыслие их окружения – все, что вам угодно, но никакого германофильства, никакой измены, ни тайных радио – ничего не было. Мало того: не было никаких оргий, никакого разврата, о которых кричит улица и сейчас. Более всего обвиняли в этом Вырубову – вот, не угодно ли, медицинский акт, медицинский акт, подписанный целым рядом почтенных имен, из которого видно, что она – девственница…

– Но, позвольте… – поднял брови Александр Федорович. – Она же замужняя женщина…

– И тем не менее вот акт…

– И, кроме того, вы говорите о главных героях Думы. А окружение? – заметил Александр Федорович.

– То же самое: много глупости, много невежества, много нечистоплотности, карьеризма, но состава преступления нет. И даже в жизни самого Распутина против многого можно возразить с точки зрения этической, но с точки зрения криминальной он не уязвим… Таких широких, разгульных натур очень много… В конце концов мы мучали и мучаем совершенно невинных людей.

– Революция – не сладкий пирожок. Вы напрасно так волнуетесь. Впрочем, положение наше, говоря деликатно, довольно дурацкое, – соглашается Керенский.

– И даже очень… Единственный выход, который остается правительству и верховной комиссии, это делать вид, что следствие продолжается, и – молчать… Вы скажете, а арестованные? Надо как-нибудь выкручиваться… Отпустим их на поруки, что ли, а когда все эти впечатления сгладятся, скажем правду…

– Революция – не сладкий пирожок, – повторил Керенский.

– Мы утешались этим положением слишком часто и вот плоды…

Керенский – он был очень вымотан – удержал зевок.

– Ну, завтра мы обсудим все это вместе…

Вошел в огромную спальню свою – это была спальня Александра III».

Иван Наживин не упускает случая уколоть Керенского по бытовой линии. Писатель вправе допустить художественный вымысел, но при этом не должен уходить от фактического характера и поступков героя. Было известно, что Керенский не имел никакого отношения к убийству Распутина, поспешил в Царское Село, чтобы спасти Вырубову от гнева народа, видевшего в ней царскую прислужницу. Пока находился у власти, спасал царя и его семью от расправы с ними. А, увидев разложение армии, вернул на фронте закон о смертной казни. Намного интереснее и точнее мысли писателя о Керенском, как о представителе русской интеллигенции: «Керенский удивительно сочетал в себе все достоинства и все недостатки русской интеллигенции. Основной чертой и его, и ее характера, самым крупным их плюсом было то, что ни он, ни она не могли жить спокойно, зная, что где-то рядом страдают живые люди, что кому-то плохо, что где-то нарушена справедливость. Это было надо во что бы то ни стало устранить, потому что, не устранив неправды, нельзя жить. И они боролись, кипели, рисковали головами, превращали всю свою жизнь в сплошное мучение и иначе не могли, полные до краев сознания, что человек только тогда человек, когда он человечен. Она (интеллигенция) знала все, что в наше время может знать образованный человек, не знала только одного – человека. И не только не знала, но и не желала знать, и, когда жизнь показывала ей вместо придуманного человека настоящего, она отворачивалась и говорила, что это все не то, что исключение, что это недоразумение, что „человек – это звучит гордо“. Вся интеллигенция».