Чтение онлайн

И крестьяне были прикреплены к земле, и право владения ими и землёй сосредоточилось исключительно в руках высшего сословия гораздо позднее той эпохи, к которой относится наш рассказ. Приобретать землю и покупать рабов мог человек всякого «звания». В рабы, в свою очередь, мог продаться всякий желающий — стоило только выдать на себя кабалу.

Таким образом, Суровчанин хотя был купцом, или, как тогда называли, гостем, мог рассчитывать присвоить себе имения Кореева и фактически владеть землёй и людьми.

Лет десять тому назад Некомат был мелким торговым человеком; он торговал холстом и суровским товаром, отчего и получил прозвище Суровчанина. Он наезжал в имение матери Андрея Алексеевича — вдовы княжьего боярина — закупать холст. Красавец собой, он приглянулся молодой ещё вдове, и вскоре она вышла за него замуж, не раздумывая о том, что она— боярыня, а он простой гость.

С женой Некомат прожил лет пять. Она скончалась от какой-то долгой и мучительной болезни.

— Что свеча растаяла, — говорили про неё.

Умирая, она позаботилась о сыне от первого брака: всё имущество она завещала ему, а своего второго мужа оставила только «пестуном»:

— Пока Андрюша в возраст не придёт.

Суровчанин, впрочем, мог также всё наследовать.

— Ежели, Боже упаси, Андрюшенька помрёт раньше.

Так Некомат стал опекуном пасынка и фактическим, временным, владельцем имения, но не собственником его.

В первые годы купец был очень доволен: «Когда ещё малыш в возраст придёт. Может, ещё его Господь и приберёт».

Но по мере того как проходили годы, а мальчик превращался в цветущего юношу, Некомат становился грустней и задумчивей: «добро» ускользало из рук. Нс далёк был день, когда предстояло расстаться с этакой «благодатью». Правда, гость успел припрятать добрую толику про чёрный день, но ему этого казалось мало. Его торговля шла плохо и, в сущности, поддерживалась только деньгами, которые он извлекал из поместья опекаемого. Люди этого не знали, но он-то хорошо знал: не будет имения — придётся и торговлю бросить.

А имение было золотое дно. Лежало оно всего в какой-нибудь версте от Москвы; земля хорошая, леса — всё есть, что хочешь.

Опекун с ненавистью стал думать о своём пасынке. Андрей Алексеевич был в его глазах врагом его счастья.

«Кабы помер!» — часто проносилось в его голове, когда он смотрел на пасынка.

И всё чаще и чаще стала являться дума о желательности смерти Андрея Алексеевича.

В одно из таких мгновений и подвернулся Пахомыч со своими речами.

К чему привёл разговор между ключником и купцом, читателям известно.

Конечно, и старый ключник преследовал свою выгоду, подбивая господина на преступление. Недаром он на самом деле опоил Чалого. Андрей Алексеевич не терпел бы его за злобу и пронырство, и, со вступлением Кореева в свои права, ключник должен был лишиться своего первенствующего значения среди челяди; кроме того, если бы удалось «отделаться» преступным образом от Андрея Алексеевича, Пахомыч держал бы в своих руках Некомата и мог бы забрать власть над ним и над «людишками».

Подозревал ли сам юноша, какая опасность грозит ему?

К отчиму у него никогда не лежало сердце. Он инстинктивно чувствовал затаённую вражду со стороны Некомата. Но молодой человек гнал такие думы, старался переломить себя, был с отчимом ласков и почтителен. О том же, какие планы зреют у Суровчанина и ключника, он ничего не подозревал.

Быть может, злые замыслы удались бы, если случайно о них не узнал бы один преданный юноше человек.

Это был старик Матвеич, прозванный Большерук Когда жила ещё мать Андрея Алексеевича, Матвеич был ключником, но после её кончины Некомат поставил на эту должность Пахомыча, а его вернул на положение заурядного раба. Произошло это потому, что Суровчанин видел, что Матвеич более тянет на сторону пасынка, а не на его.

Бывший ключник не очень печалился, что его сравняли с другими. И как простой раб он не утратил уважения своих товарищей-челядинцев; как в былое время, к нему шли за помощью и советом, и он пользовался среди дворни куда большим значением, чем новый ключник, который к тому же был жесток и придирчив. Пахомыч видел, что людишки его терпеть не могут и, наоборот, льнут к Матвеичу; он стал завидовать старику и преследовать его, как мог.

Много пришлось перетерпеть Болынеруку, но он всё покорно сносил.

И причиной такой покорности была его глубокая привязанность к Андрею Алексеевичу.

Юноша, можно сказать, вырос на его руках; мать, умирая, поручила мальчика заботам Матвеича, и старик не обманул её доверия: он возился с ребёнком не хуже любой няньки. Всегда смирный и молчаливый, он становился буйным и гневным, если видел, что чем-нибудь обижают его питомца; он всегда стоял за него горой перед всеми, не исключая и самого Некомата.

— Меня хошь прибей, хошь убей, а мальца не трожь: не дам! — говаривал он Суровчанину или Пахомычу в минуту подобной вспышки. — Сироту-то всяк рад обидеть.

Душа ребёнка отзывчива на тёплую ласку и любовь; дети чутьём понимают, кто их искренно любит. Неудивительно поэтому, что Андрей Алексеевич, в свою очередь, полюбил Большерука как родного, во всяком случае больше, чем отчима.

Этот-то истинный пестун юноши и узнал о планах Суровчанина и Пахомыча.

Однажды, в послеобеденную пору, когда весь дом был погружен в безмолвие, так как все обитатели от мала до велика, по русскому обычаю, прилегли после обеда, лёгкий стук в дверь горницы пробудил Андрея Алексеевича от лёгкой дрёмы.

Он нехотя спросил:

— Кто там?

— Я... Тише... Впусти-тка меня, — послышался из-за двери сдержанный голос Большерука.

Юноша, лениво поднявшись, откинул засов.

Матвеич тихонько вошёл в комнату и снова запер дверь.

Он был бледен и имел расстроенный вид.

— Случилось что, Матвеич? — спросил Кореев, глядя на взволнованное лицо старика.

Большерук молча покрестился на икону, потом промолвил:

— Случилось такое, что, не узнай я, быть бы великому греху. Благодари Бога, что спас Он тебя.