Чтение онлайн

— Все ясно! — пробормотал Осокин. — Мы не дети и все понимаем.

Андрей Карпович хотел повесить трубку и уединиться в кабинет, но свой человек попросил его послушать еще одну новость, которую Осокин обязан хранить в строжайшем секрете и, заручившись обещанием, шепотком поведал:

— Аким Сидорович Вереница второй день уламывает министра, чтобы тот дал согласие на перевод в Яснодольск…

— Да ну?

— Так и говорит: «Хочу перед отставкой годика два-три тряхнуть стариной в Яснодольске. Тянуть министерский возок тяжеловато…»

— Кого предлагает на свое место?

— Выдвигает тут одного скороспелого. Ходит слушок, что он ему зятек.

— Последнее — чушь! У Акима Сидоровича четыре сына.

— Ну тогда своячок, — попытался убедить Осокина свой человек. — Я, правда, не очень-то верю этим слухам. Но, очевидно, в них что-то есть.

— Ты лучше толком о Веренице расскажи.

— Зашел я к министру, а Вереница говорит: «Поработаю года два-три на комбинате, подготовлю замену и тогда с чистой совестью в отставку». Министр, правда, долго не соглашался… Дня через три жди их в гости.

— Спасибо. — Осокин повесил трубку и, направляясь в кабинет, пробурчал: — Спета моя песенка!

Мария Антоновна дважды предлагала Андрею Карповичу поужинать. Он молчал, а когда супруга присела рядом, упавшим голосом сказал:

— Теперь времени на обеды и ужины будет достаточно.

— Ты это о чем?

— Оставь меня одного. Я дьявольски устал и хочу хорошенько выспаться.

Артем Максимович Полюшкин в кабинет вошел радостным и, забыв поздороваться, скороговоркой произнес:

— В два бюро. Прошу, Андрей Карпович, не опаздывать.

— Бюро?

— Ровно в два.

— Какие вопросы будем решать?

— Вы разве не знаете?

— Пока не осведомлен.

— Эх, Андрей Карпович! — не переставал улыбаться Полюшкин. — Вчера же было бюро горкома партии…

— Надеюсь, нас оно не касалось?

— Именно нас!

— Нас? — переспросил Осокин. — Какой там решался вопрос?

— Разбирали заявление Ивана Алексеевича Гая.

— Он подал на бюро заявление о случае в цехе аммиака?

— Да нет! Гай три часа уламывал бюро, чтобы его освободили от работы в горкоме.

— Я ничего не понимаю.

— Первый после болезни приступил к работе. Гай попросил бюро освободить его от обязанностей второго.

— Нашла коса на камень? — в глазах Осокина вспыхнули веселые огоньки. — Не ужились два медведя в одной берлоге?

— Да не об этом толковали на бюро. Вы действительно ничего не знаете?.. Иван Алексеевич попросился возглавить наш партком!

— Партком?! — Осокин нервно забарабанил пальцами о стол. — Так-так-так…

— Ровно в два приглашаем на бюро.

Полюшкин с высоко поднятой головой вышел из кабинета. Осокин налил из графина полный стакан газировки и, осушив его залпом, снова задумался: «Вереница — директор. Гай — секретарь парткома. Гришин — начальник смены. Задольный — главный технолог. Пилипчука в помощники определили. Аню Подлесную в секретари комитета комсомола метят…»

За высоким порогом кабинета раздавались голоса: умоляющие, настойчивые, злые, ласковые… Секретарша всем отвечала: «Занят!» Порой она затевала горячий спор и, отделавшись от одного посетителя, вступала в схватку с другим. Андрею Карповичу все это было уже безразлично. Он весь как-то съежился, точно его прохватило сквознячком, и, навалившись грудью на стол, дрожащей рукой медленно выводил на чистом листке бумаги строчку за строчкой, перечитывал их по нескольку раз, дополнял, исправлял и сам не верил, что на его заявлении через несколько дней сама жизнь наложит краткую резолюцию: «Просьбу удовлетворить».

Обер-мастер доменного цеха Анатолий Иванович Ольховиков стоял на своем: горновых и подручных на печь «завсегда» будет подбирать только сам, другие в его дела «пущай» шибко-то нос не суют, поскольку он на своем посту тот же директор завода. Директор — и ничуть не ниже!

— Мы направляем вам людей, — забарабанил пальцами о стол начальник отдела кадров. — А вы… Вы возвращаете их назад.

— Это Левку-то Розена? Не выйдет из него горнового. Наш хлебушек ему шибко горячим показался.

— Пришлем еще одного новичка…

«Веселый» разговор немного огорчил старого доменщика, но он не унывал.

«Время покажет, кто из нас прав. На других печах новички понюхают вачеги [2] — и поминай как звали. А у меня в трех бригадах робята — орлы! В четвертую подберу не хужих».

Анатолий Иванович, раскурив трубку, задумался. Вроде и недавно он стал металлургом, а воды с тех пор утекло много. Сыновья уже сталь в мартенах варят, жена бабкой стала… Эх, жизнь, жизнь!

Старый мастер не сетовал на скупо прожитые годы, а все-таки заныло, засосало под ложечкой. Кому хочется стареть? Ему бы сейчас на родной Вологодчине, откуда парнишкой укатил в Москву на завод Гужона [3] , только и расправить плечи. Он теперь не тот мальчишка-водонос, которого сталевары в голодном двадцатом выносили из мартеновского на воздух «малость очухаться». За плечами у него тысячи горячих вахт у печей «Серпа и молота» «Электростали», «Магнитки»… За сорок пять трудовых лет он был и сталеваром и прокатчиком, но больше всего пришлась по душе профессия доменщика. Выдавать чугунок Анатолий Иванович учился в Туле, на Косой Горе, у академика Петра Ивановича Бардина. Молодой советский ученый в тридцатые годы на тульских печах проводил первые опыты по обогащению дутья кислородом. После «тульской академии» Ольховиков уехал на Магнитку. Может быть, и работал бы на Магнитке до пенсии, но однажды пришлось приехать в Москву по служебным делам к самому министру. Иван Павлович Казанец знатного доменщика встретил, как желанного гостя, и за чашкой чаю повел такой разговор:

— Позарез нам нужны обер-мастера на домны в Череповец. Не тряхнешь стариной, Анатолий Иванович, а? Завод… Заводище-то какой! Во всей Европе равного не сыщешь!

— Коли надо, значит, точка. Когда выезжать?

— Договоримся так, — решил министр, — вначале слетаешь на курорт в Сочи, а тогда уж и за дело.

— С курортом можно погодить. Я слышал, что ты, Иван Палыч, в Череповец завтра собираешься ехать?

— Вторую домну задувать будем.

— Вместе и поедем. Только на Магнитку позвони, Иван Павлыч. Скажи директору: Ольховикова, мол, в Череповец для пользы дела перевожу…

Годы, годы! Летят они птицей быстрокрылой и никогда не возвращаются.

«Обучу еще десятка три робят горновому делу, — утешал себя старый мастер, — и моя искра никогда не погаснет».

На литейном дворе в то утро Анатолия Ивановича ждала вторая неприятность. Едва он переступил порог, старший горновой доложил:

— Еще одного богатыря прислали.

Плутоватая улыбка горнового болью отозвалась в сердце обер-мастера. Он неторопливо прошел в кабинет и встретился с новичком. Щуплый, невысокого роста парень застенчиво представился.