Чтение онлайн

Я попыталась представить себе, как Йон каким-то неведомым образом нашел бы то старое фото и узнал обо всем остальном. Смог бы он простить меня? Смог бы понять, если бы я сказала, что это не было насилием и что до встречи с ним это был мой самый запоминающийся и яркий сексуальный опыт, которого я безмерно стыдилась, но после снов о котором всегда просыпалась совершенно мокрая, а иногда даже от оргазма? В том, что случилось, не было ни грамма чувств или осознанности, только сырая биология, густая и дурманящая. До того, как я встретила Йона, я больше и близко не испытывала подобного захлебывающегося удовольствия от секса. Понадобилось целых шесть альф и полный раздрай в моих половых гормонах, чтобы по интенсивности и яркости моих ощущений сравниться с тем, что я испытывала рядом со своим близнецовым пламенем.

Но было и еще кое-что. Кое-что, что я до сих пор не могла толком осмыслить и осознать для себя. Тот вечер был грязнейшим пятном в моей истории, но он же был самым особенным событием в моей жизни. Полностью потеряв над собой контроль, покорившись своей природе, отдавшись ей с дикой, необузданной страстью, я погрузилась так глубоко в собственную суть омеги, как никогда до и после этого. И я ощущала себя сильной и свободной, я словно бы смеялась над всеми общественными нормами и предписаниями, и, хотя те альфы безраздельно владели моим телом в тот момент, на самом деле это я управляла ими, как древняя языческая богиня, чьи жрецы бьются в экстазе от прикосновения к ее божественной плоти. Это чувство больше не повторялось, поскольку я больше никогда не позволяла себе терять контроль и следовать зову своей истинной природы. И лишь один вопрос без умолку звенел у меня в голове, когда я думала обо всем этом — а возможно ли было повторить его иначе? Не опускаясь так низко, не используя для этого чужие желания, не опираясь ногами на головы жрецов, чтобы подняться к солнцу? Рядом с Йоном мне казалось, что это возможно. И не об этом ли в конце концов толковали старые книги, обещая духовное просветление для душ, соединенных истинной связью?

Как бы я хотела, чтобы у нас было время это выяснить.

На лестнице раздались шаги, и мы с Медвежонком, что по-прежнему крепко обнимал меня, без слов повернули головы в том направлении. Тадли, как и всегда, выглядел совершенно невозмутимым и разве что не насвистывал себе под нос, перебирая ногами по ступеням.

— О, вы здесь, — произнес он, приподняв брови и как будто с некоторой неловкостью окинув взглядом стоящего рядом со мной омегу. Что ж, по крайней мере, у него достает ума понимать, что из-за произошедшего утром стоит испытывать неловкость.

— Как он? — спросила я, постаравшись внутренне настроиться на любые новости.

— Судя по всему, болезнь у нашего пациента прогрессирует куда быстрее, чем обычно, — отозвался доктор, покачав головой. — У меня было не так много практики с подобного рода случаями, но этот — самый скоротечный на моей памяти.

— Он еще вчера вечером был почти в порядке, а ночью… — Я осеклась, ощущая себя так, будто пробираюсь по покрытому скользкой глиной горному склону — каждый неверный шаг так и тащит меня вниз, к краю. Незачем было зря снова провоцировать себя, вспоминая и думая о плохом. — Но лекарство же ему поможет, верно?

— Да, он показал… хорошую восприимчивость к препарату, однако… — Тадли осекся, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

— Однако что? — нетерпеливо спросила я.

— Послушайте, милочка, я не подписывался быть третьей стороной в этих переговорах! — поднял руки он. — Я бы не стал его слушать, потому что считаю такое поведение безответственным, но с другой стороны, с учетом оставшихся у вас доз лекарства этот вариант был не худшим.

— Я не понимаю, — помотала головой я. — О чем вы говорите?

— Да ну в самом деле, эта драма уже начинает меня утомлять, — нервно отмахнулся тот. — Я врач общей практики, а не психотерапевт. Я очень уважаю мадам Орию и ценю ее… отношение. — Он снова покосился на Медвежонка, и тот мило улыбнулся ему в ответ. — Но избавьте меня от необходимости быть тем, на ком вы, милочка, сорвете свою злость.

— Что вы сделали с ним? — Мой голос зазвенел, переполненный то ли страхом, то ли гневом, но Тадли решительно направился к выходу мимо нас, подняв руки в знак того, что не собирается продолжать этот разговор.

— Только то, что он сам попросил, — все же сообщил он, убедившись, что я не собираюсь хватать его за плечи или иным способом добиваться от него ответа силой. — Вам стоит поговорить с ним, а не со мной.

Поднимаясь к Йону, я ощущала свинцовую тяжесть в ногах и удивительную легкость в голове. Там не осталось мыслей. Вообще никаких. Я устала бороться — с его упрямством, с нашей незавидной судьбой, с собственным отчаянием и желанием опустить руки. Кто в конце концов я была такая? Просто обычная омега, каких еще тысячи и сотни тысячи в нашем мире, которая столкнулась с силами, во много раз превосходящими ее собственные. Я сделала все, что могла. Действительно ли сделала? В какой именно момент можно будет с чистой совестью поверить в это и ни о чем не жалеть?

Подойдя к двери в комнату Никки, я остановилась и прижалась к ней лбом, ощущая, что просто не могу заставить себя переступить порог. Пока я стояла здесь, пока ничего не знала, можно было продолжать верить, что ничего страшного не произошло, что мы все еще оба существуем в том мире, где надежда не была пустым звуком и усердная работа приносила плоды, а не горькое разочарование.

— Хана.

Я услышала его голос так близко, что даже вздрогнула. Словно бы он ждал меня прямо за дверью, и мне было странно думать, что я могла не услышать его шагов. Или что он стоял так с момента, как ушел Тадли.

— Что ты сделал, Йон? — тихо, без всякой агрессии или злости спросила я. Кажется, на них больше не было времени.

— Я сказал, что хочу побыть с тобой в сознании. Я хочу провести хотя бы еще один день живым полноценным альфой, а не пускающим слюни овощем, прикованным к постели. Если конец будет все равно один, зачем откладывать в долгий ящик и растягивать мучения?

Услышал, как он поворачивает ручку двери, я отстранилась, чтобы не упасть прямо на него, а потом медленно вошла в его комнату. Мне на глаза сразу попались пустые ампулы со сломанными носиками — препарата не осталось, кажется, ни в одной из них.

— Что ты… — снова начала было я, но он не дал мне закончить, вдруг порывисто и крепко обняв меня, и я ощутила в его руках и запахе прежнюю силу. Йон променял все наше время на право снова стать собой в последний раз. Должна ли я была удивляться тому, что он поступил именно так? Поэтому, не став договаривать, я спросила о другом: — Сколько у нас времени?

— Сутки. Может быть, чуть меньше, — ответил он, полной грудью вдыхая мой запах и потирая носом о моем плечо.

— А потом?

— Потом все, — коротко произнес Йон. — Я… кое-что задолжал тебе, маленькая омега. И хочу вернуть долг, пока могу.

— Ты задолжал так много, что за сутки никак не уложишься, — пробормотала я, чувствуя, как грудь словно бы сдавило стальными тисками. Дышать стало сложно, но я категорически отказывалась плакать при нем. Ведь если начну, то уже не смогу остановиться.

— Я знаю, — согласился альфа, гладя ладонями мою спину. — Ты так вкусно пахнешь, Хана. Это запах весны и обещания. Запах жизни, в которой нет места холоду и грязи.

— Весна состоит из холода и грязи, по меньшей мере, на треть, — возразила я, тоже наконец-то обнимая его. — Но об этом почему-то никто никогда не помнит.